"Хочешь знать, что будет завтра - вспомни, что было вчера!"
Главная » 2016 » Март » 8 » Афганистан.
04:44
Афганистан.
Андрей СЕМЕНОВ
Афганистан.
 

  
   Светлой памяти сержанта Владимира Грынышака,
 29 марта 1987 года двадцатилетним
пацаном шагнувшего в Вечность.
  
     
1. Государственная граница Союза ССР
  
   1985 год. Октябрь. Термез, Узбекская ССР.
   Мы сидели на берегу Амударьи.
   Широкая и полноводная Великая Река Востока отражала синеву осеннего южного неба и несла свои мутные коричневые воды мимо нас, чтобы через многие сотни километров впасть в Аральское море. Растасканная в среднем своем течении Каракумским каналом и разворованная на десятки каналов помельче для нужд ирригационного земледелия, пройдя сотни километров через раскаленную пустыню и потеряв свою полноводность, она через полторы тысячи километров от этого места окончательно терялась в солончаках Каракалпакии и не могла уже напитать собой пересыхающий Арал.
   За Амударьей вправо и влево, насколько хватало глаз, раскинулся Хайратон - перевалбаза Сороковой армии. До войны скромный кишлак, Хайратон превратился в настоящий небольшой город. По нему пролегала и в нем же заканчивалась единственная на весь Афган железная дорога, по которой завозились продукты, обмундирование и боеприпасы. В Хайратоне было все - от новеньких полевых кухонь и "Волг" в заводской смазке до квашеной капусты и иголок. Одним словом: перевалбаза, призванная питать и обеспечивать боевую и повседневную жизнь десятков тысяч человек в советской военной форме, живущих в чужой стране.
   "Мы" - это сотни четыре сержантов и классных специали-
стов, вчерашних выпускников учебных подразделений Краснознаменного Туркестанского военного округа.
   Среди нас были танкисты из Теджена, мотострелки из Иолотани и Маров, зенитчики, саперы, связисты, разведчики из Первого Городка Ашхабада.
   Десантуры среди нас, правда, не было. Десантников готовили под Ташкентом, в Чирчике. Наш эшелон, вышедший из Ашхабада третьего дня, просто не мог их забрать, иначе пришлось бы делать крюк в полторы 
тысячи километров. Десантников забрасывали проще - прямо самолетом из Ташкента в нужную точку. Чаще всего в Кабул или Кандагар. Поэтому на плацу табунилась краса и гордость исключительно сухопутных войск Вооруженных Сил СССР.
   Краснознаменная наша, орденов Суворова и Кутузова учебная дивизия, со славой пройдя по полям Великой Отечественной и осев в туркменской жаркой глуши, выдавала на-гора каждые полгода молодое пополнение классных специалистов и сержантов для героической Сороковой Армии, доблестно выполнявшей интернациональный долг в братском нам всем, вместе взятым, Афганистане.
   На берегу реки, это я, пожалуй, слегка "задвинул". До этого берега было метров полтораста, а нас согнали на огромный плац. По периметру плац был огорожен колючей проволокой. По углам стояли сторожевые вышки, на которых прогуливались пограничники с автоматами. Как в зоне. Непонятно только было: кого они сейчас стерегли? Мы были из тех, кого в Армию призывали, а не забирали. Никому из нас не оторвали руку, когда волокли в военкомат, и конвой не отбивал наших задниц сапогами, сопровождая на службу. На сборные пункты мы явились точно по повестке и были направлены в учебные подразделения, набираться ума-разума. Афган мы выбрали сознательно, по крайней мере, не обнимали командиров за коленки и не посылали своих матерей в штаб во время отправок, и если нас и подколачивал небольшой мандраж, то страха перед войной и Афганом в нас не было ни в ком. Нас привезли сюда не прямиком из военкомата, а полгода готовили к этой войне. По ту сторону речки воюют такие же пацаны, как и мы. Так чем мы хуже? Бежать из нас уж точно никто не собирался. Если уж дезертировать, то разумнее это было сделать из военного городка, на худой конец - из эшелона, да и патронов в автоматных рожках у погранцов, скорее всего, нет: знаем, сами в караулы ходили. Но наши "братья по оружию" в зеленых погонах смотрели на нас с высоты вышек высокомерно и презрительно, как на баранов, согнанных в кошару и предназначенных на убой.
   Дезертировать никто из нас и в уме не держал: мы знали, на что шли. Войны мы не боялись. Наоборот, в восемнадцать лет каждому нормальному пацану хочется "проверить себя", доказать всем и, прежде всего самому себе, что ты не тряпка, не трус, не чмо, а нормальный мужик и достойный пацан. Война, которая начиналась в нескольких сотнях метров от плаца - сразу за Амударьей - давала к тому прекрасный шанс: иди и два года доказывай. И большинство из нас мечтало попасть служить непременно в ДШБ - десантно-штурмовую бригаду, которая, в нашем представлении, месяцами не вылезала из боев и где уж точно служили только настоящие герои, пропитанные порохом и гарью. Умелые, выносливые и беспощадные.
   И, пожалуй, никто из нас не задумывался над тем, что на другой стороне реки живет древний свободолюбивый восемнадцатимиллионный народ, со своей историей, традициями, культурой, обычаями и укладом жизни. Что Советская Армия, чью форму мы носили, и Советский Союз, по сути своей, являлись оккупантами в чужой стране, которая ничем не 
угрожала нашим границам и тем более - экономическим 
или политическим интересам. Что страна эта, уже вследствие своей отсталости, не могла восприниматься как равный противник: слишком несоизмеримы были силы и возможности. Нам не приходило на память то, что в прошлом веке нищие, оборванные, не всегда сытые афганцы выиграли три кампании против Британской империи. Хорошо вооруженным англичанам так и не удалось закрепиться в Афганистане, как до этого не удалось закрепиться там никому, включая Александра Македонского. Не задумывались мы и над тем, что в Афгане уже шестой год идет неравная война: у духов нет ни авиации, ни тяжелой артиллерии, ни боевой техники, однако они успешно противостоят хорошо оснащенной Советской Армии. Шестой год идет война, конца и краю которой не видно: афганцы никогда не смирятся с присутствием оккупантов на своей земле, а Советский Союз никогда не выведет свои войска, чтобы не уронить политический престиж, признав свое поражение. Шестой год в советские дома приходили цинковые гробы и матери выли от горя над такими же пацанами, как мы, которые раньше нас сидели на этом плацу, дожидаясь своей партии.
   Не будучи знатоками этнологии и этнографии мы еще не знали, что нет такой национальности - афганец, как нет и национальности американец. Что территорию Афганистана заселяют десятки несхожих между собой племен: пуштуны, узбеки, таджики, фарси, белуджи, туркмены, дари, иранцы, армяне и даже евреи - потомки древних рахдонитов, содержателей Великого Шелкового Пути. Что ни одно из этих племен никогда не признает над собой власти представителя другого племени, поэтому президент Афганистана Бабрак Кармаль 
(или Боря Карманов в русском переводе), как и все его 
преемники и предшественники, мог удерживать власть в стране только опираясь на иноземную военную помощь, да и то только в тех районах, где нет организованных сил моджахедов. Относясь неприязненно и настороженно друг к другу, племена эти чудесным образом договаривались между собой, когда речь шла об организации совместного отпора иноземцам. Они легко объединялись в смешанные отряды под командованием командира, чей авторитет для всех был непререкаем, невзирая на национальность. Племена эти, столь различные и непримиримые в своих интересах, мог объединить в единый народ, управляемый из Кабула, только Шах, посланный на землю и поставленный править непосредственно Аллахом. Влияние ислама на все племена было абсолютным. Только имя Аллаха давало его представителю на земле - Шаху - бесспорную и неограниченную власть над своим народом, власть, которую признавали и принимали все племена. Но Шаха свергли во время Апрельской революции, и началась бесконечная череда смены лидеров, неспособных удерживать власть в многоплеменной стране: Тараки, Амин, Кармаль... Кто следующий?
   Тем более не задумывались мы над тем, что нельзя насильно строить социализм в государстве с феодальным укладом. Из 1985-го года нам предстояло без всякой машины времени переместиться в 1364-й по мусульманскому календарю. И это не просто две разные даты. Дикость и бедность по другую сторону советской границы не поддаются никакому описанию. Это - две разные эпохи. Современность и средневековье.
   Только позже до нас дойдет, что нет и не может быть в этой несправедливой войне ни чести, ни славы, ни доблести, а есть только пот, кровь и грязь, и ежедневная тяжелая работа - работа войны. Но каждый из нас давал присягу - не пустой звук для военного человека. Поэтому мы, сидя сейчас на плацу и готовясь пересечь границу, готовились выполнить сразу два долга: воинский и интернациональный.
   А еще позже, через годы, чужеземные названия городов и мест станут для нас родными и чужие слова Кабул, Кандагар, Газни, Кундуз, Мазари-Шариф, Герат станут для нас теплыми и родными, вызывая в нас острые приступы ностальгии по прежней службе и возвращая нам, повзрослевшим и постаревшим, нашу молодость.
   Через равные промежутки времени вверх и вниз по Амударье проплывал сторожевой пограничный катер с крупнокалиберным пулеметом на носу. Облокотившись на него, курили и разговаривали между собой два стража границы. Почти возле уреза воды, рядом с мостом Дружбы, на высоченной дюралевой сторожевой вышке мужественный пограничник стойко охранял покой и мирный труд советских граждан, зорко разглядывая в бинокль вражеский афганский берег.
   "Вот служба! - подумал я. - Катайся себе на катере, кури да поглядывай на берег. Что так не служить?! А нас сейчас перебросят на тот берег, и что там с нами произойдет за два года?.. Обратно живыми и здоровыми - точно, вернутся не все".
   Солнце бойко поднималось к зениту, температура перевалила за тридцать и в "парадках" становилось жарковато. Один за другим мы стали сбрасывать кители на свои вещмешки, в которых держали все свое военное имущество: смену зимнего белья, хэбэ, сапоги, новые портянки, мыльно-рыльные принадлежности и сухпай. Большего имущества солдату срочной службы Устав иметь не позволял. К ремешкам вещмешков были приторочены скатки новеньких шинелей.
   Третьего дня наш эшелон вышел из Ашхабада. Горячей пищи в пути следования не разносили, но мы, снабженные своими старшинами по нормам довольствия, не испытывали нужды в провизии. Наш воинский эшелон пропускал все встречные и поперечные составы и на частых остановках добрые узбечки, догадываясь, что нас везут не на курорт, дарили нам лепешки, дыни и виноград. На каждой такой остановке по обе стороны вагонов соскакивало оцепление из сержантов сопровождения. И хотя к автоматам, висевшим у них за спиной, были присоединены магазины, нам достоверно было известно от тех же сержантов, что патронов в них нет. Тогда от кого они нас охраняли? Или кого - от нас? Тем более, что это были "наши сержанты", которые полгода гоняли нас в учебке, проживали с нами в одних казармах и сейчас ехали в одних вагонах с нами, и любой из нас мог взять автомат во время движения поезда - просто так, орехи поколоть. Автоматы висели на крючках в плацкартных купе. Когда узбечки подходили к эшелону, чтобы угостить нас вкусными дарами юга, сержанты, понимая, что в следующий раз отведать дынь и лепешек нам придется нескоро, деликатно отворачивались, делая вид, что возле вагонов никого нет посторонних.
   В вагонах вовсю шло празднование "Деревянного дембеля" - окончания учебки. Пусть до настоящего дембеля еще далеко, но первый шаг уже сделан: получено первое звание и приобретена воинская специальность. Мы уже не те мальчишки, которые полгода назад, робея, зашли стадом за ворота своих городков, а полноценные и обученные солдаты. Военная косточка.
   В Термез мы прибыли уже ночью. На платформе стояли армейские тентованные "Уралы", в которые по приказу сопровождавших и встречающих офицеров мы погрузились так стремительно, что я не успел полюбоваться архитектурой термез-
ского вокзала. Как только мы погрузились, пологи тентов были за нами закрыты, и под тентом образовалась темнота - хоть глаз коли. Едва колонна тронулась, кто-то из угла сказал:
   - Эй! Кто там рядом? Откиньте тент. Может, последний раз Союз видим.
   Проворные руки отстегнули застежки и подоткнули полог под крышу тента. За нами ехал такой же "Урал", обдавая нас светом фар. Стало гораздо светлее. Как от электросварки: контуры резче, а тени глубже. За бортами проплывал узбек-
ский пыльный городок. Горели уличные фонари. Поодиночке и группами попадались гражданские, у которых были свои дела и которым не нужно было отправляться завтра на войну. Судя по лицам моих соседей, все мы думали об одном и том же. Если час назад армия казалась нам эдаким "пионерским лагерем", где тебя разбудят, покормят, развлекут пусть тяжелыми и непростыми, но интересными и новыми занятиями, а офицеры и прапорщики - это что-то вроде строгих пионервожатых, то сейчас остро пришло осознание того, что игры кончились. Начинается настоящая и трудная взрослая жизнь.
   Мужская и суровая.
   Термез быстро кончился - городок небольшой. "Уралы" вышли на трассу и прибавили газу. Вокруг была глухая и темная ночь. Ничего интересного увидеть было нельзя.
   - Закрывай, - раздался тот же голос, - дует.
   Полог упал на свое место. В полной темноте ехали не-
долго: минут через пять колонна остановилась.
   - К машине! - раздалось снаружи.
   Полог снова был откинут, и мы попрыгали из кузова.
   Огромное звездное темное небо над головой. Где-то севернее горело зарево от фонарей Термеза. Включилось несколько железнодорожных переносных фонарей в руках у офицеров.
   - Становись!
   Лучи фонарей перебегали по толпе возле машин. Мы быстренько построились в кювете лицом к колонне. Не по ранжиру, а просто в две шеренги, чтобы нас удобнее было считать тем, чьих лиц из-за слепящего света мы не видели. Офицеры, стоя выше нас на дороге возле "Уралов", переводили лучи фонарей вдоль строя. Началась перекличка. Через несколько минут было удостоверено, что все в сборе, по дороге никто не отстал, не сбежал и не умер.
   - Кругом! - прозвучала команда.
   Мы развернулись. Лучи прорезали темноту поверх наших голов и осветили три огромных армейских палатки.
   - Здесь и будете ночевать. Подъем в шесть ноль-ноль. Из палаток по нужде выходить не далее двадцати метров. По одному советуем не выходить. Разойдись.
   Спеша занять койки, строй, рассыпавшись, бросился к палаткам. Нас было человек триста, а спальных мест во всех трех палатках никак не могло быть больше двухсот. Ночевать на голой земле, хоть это, может, и романтично, никто не хотел, поэтому, пока фонари офицеров освещали путь, сержанты бежали занимать койко-места. Передовые и расторопные вбежали в палатки и застыли возле входа: двухъярусные кровати уже были заняты счастливчиками, прибывшими раньше нас.
   - Чего встали? - раздалось за спиной. - Проходи! По двое размещайтесь. Это только на одну ночь. Завтра, в Афгане, на пуховых перинах спать будете. А ну, кто здесь есть? Всем подвинуться. Чтоб на каждом месте я через минуту наблюдал по два человека!
   С кряхтеньем и ворчаньем нам стали уступать места.
   - Откуда, мужики? - спросил кто-то из лежащих.
   - Из Ашхабада, - ответили ему.
   - Эй, - кто-то потянул меня за галифе, - чего стоишь? Ложись со мной. Ты откуда родом?
   - Из Мордовии, - ответил я, укладываясь "валетом".
   - Жаль, - протянул голос так разочарованно, что я едва не пожалел, что я из Мордовии, а не откуда-нибудь еще, - не земляк.
   "Ну и фиг с тобой", - подумал я и моментально уснул.
   В шесть ноль-ноль нас разбудили и к нашей вящей радости не погнали на зарядку, которая надоела всем за полгода в учебке. Возле палаток дымила полевая кухня. Возле нее стоял незнакомый майор.
   - Значит так, бойцы! - начал он. - Двадцать минут на оправку и на приведение себя в порядок, полчаса - на получение горячего чая, пять минут на завтрак. Горячей пищи не будет: сухпай у вас должен быть с собой, а обедать будете уже на новом месте службы. Через час - построение на этом месте. Не забудьте наполнить чаем фляжки. Вопросы?
   - Никак нет!
   - Разойдись.
   Через час нас построили в четыре шеренги, заново произвели перекличку и, "напра-во, левое плечо вперед, шагом - марш!", привели на этот плац.
  
  
2. Как пересекают границу
  
   Однако, стало припекать: было около десяти и солнце поднялось уже высоко. Четвертый час, с семи утра, толклись мы на этом плацу. Майор провел нас за колючую проволоку, сказал: "Вольно" и удалился. Двое пограничников закрыли за ним ворота - две деревянные рамы с натянутой "колючкой", - еще двое с автоматами залезли на вышки по периметру и... всё. Никаких команд. Впервые за последние полгода мы не получили никакой команды!
   Дело в том, что жизнь в учебке расписана по минутам: 
6-00 - подъем. 6-15 - построение на зарядку. 6-20 - 7-05 - зарядка (трехкилометровый забег, турник, брусья, прыжки через коня). 7-05 - 7-25 - умывание, оправка, заправка коек (одеяло - "кирпичиком", подушка - "треугольником", полосы на одеялах - в сплошную линию). 7-30 - утренний 
осмотр. 8-00 - завтрак. 8-30 - утренний развод. 9-00 - начало занятий. И так до самого отбоя. Личное время - 30 минут в день. Но и оно забито: зубрение уставов Советской Армии (если в классе не запоминаешь), подтягивание и отжимание (если на ФИЗО отстаешь), чистка оружия - просто чтоб не сидел без дела. Ибо армейский принцип: "Солдат пять минут без работы - преступник!" в учебке возведен в абсолют. Промежутки между мероприятиями 4-5 минут: как раз столько, чтобы хватило выкурить почти целую сигарету. Передвижения - либо строевым, либо бегом и непременно строем. Идут двое - обязательно в затылок друг другу. Идут трое - двое "в затылок", третий - ведет этих двоих. Все трое - в ногу. Иначе - два наряда вне очереди. На приведение обмундирования в порядок времени не отведено. Но за грязную или неопрятную форму - моментальная расплата. После отбоя стираться нельзя: после отбоя, по уставу, курсанты должны отдыхать с закрытыми глазами. Проверяющий специально это контролирует. Только через час после отбоя, когда казарма оглашается раскатистым храпом двухсот глоток, дневальный ходит и будит курсантов, которые с вечера перевесили свои полотенца с головы койки в ноги: просыпайся, иди стирайся.
   И двадцать четыре часа в сутки - в строю. Ни на минуту ты не остаешься один на один с собой и своими мыслями. Двадцать четыре часа в сутки вокруг тебя сплоченный муж-
ской коллектив, всегда готовый прийти тебе на помощь, если ты получил продуктовую посылку из дома.
   Странное дело: к такому жесткому распорядку привыкаешь легко и прочно уже через два месяца. Уже через два месяца прекращается понос от комбижира, изготовленного из переработанной нефти, и "каши-параши", предназначенной скорее для оклейки обоев, нежели для человеческого желудка. Голова полностью отключается от мыслительного процесса и привыкает только получать и выполнять приказы - точно, беспрекословно и в срок. Ты, еще несколько недель назад свободный гражданский человек, полностью растворяешься в другом армейском принципе: "Солдат должен знать только пять слов: так точно, никак нет, есть, я и ура!" А язык солдату нужен только для заклеивания писем, и на вопросы проверяющего "дяди с большими погонами", как и ожидают от тебя твои отцы-командиры и сам "дядя", громко и четко выговариваешь: "Курсант Пупкин! Жалоб и заявлений не имею!" А через полгода, напичканный "политухой", натасканный на полигоне, спортгородке и в учебном классе, привыкший отбивать шаг и горланить строевую песню громче, чем соседняя рота, намотавший сотни километров на кроссах и марш-бросках, незаметно для самого себя ты из человека, способного чувствовать, сочувствовать и сопереживать, превращаешься в Машину Войны. В выносливого, сноровистого и предприимчивого киборга, в центральный процессор которого введено только три примитивных, а потому безотказных программы: верность Долгу и Присяге, выполнение Боевого Приказа любой ценой и умение выживать в условиях горно-пустынной местности при заданных обстоятельствах. И побочным продуктом программирования сам собой появляется мощный и неистребимый "вирус", блуждающий по всем клеммам и контактам, нейронам и извилинам: каким угодно способом "отмазаться" от любой работы.
  
   Не получив команды, мы почувствовали себя беспомощными. Строй так и не решился рассыпаться в ожидании дальнейших распоряжений офицера. Четыреста человек "стройно", то есть строем в четыре шеренги стояли на плацу, огороженном "колючкой", охраняемом погранцами с автоматами без патронов, негромко переговаривались между собой, но не расходились. Проходили минуты: пять, десять. Наконец, самый дерзкий решил посягнуть на святость строя и закурил. "Строй - святое место!" - вдалбливали нам полгода по десять раз на дню. Четыре дня назад в учебке мы в строю боялись пошевелиться без команды, а тут - неслыханное дело! - стоит в строю и курит. Через минуту над разными частями строя показалось десяток синих дымков. Через две - беззастенчиво курил уже весь строй. Ну, а от разгильдяйства до анархии - один шаг. Кто-то вышел из строя: "А чего это мы здесь стоим, как дураки?" - и лавинообразно все четыре шеренги рассосались по плацу.
   Спасибо тем, кто не пожалел асфальта на этот плац - нам не было тесно. Четыреста сержантов, побросав вещмешки, уселись на них в кружочки по родам войск и по учебкам: танкисты с танкистами, связисты со связистами. Разведчики, зенитчики, саперы, водители, мотострелки - у всех образовался свой собственный кружок, сообразно законченному учебному подразделению.
   У нас тоже образовался свой кружок: из четырехсот сержантов только тринадцать окончили ашхабадскую учебку связи - лучшую в КТуркВО. Кроме меня и братьев Щербаничей, было еще десять человек: семь из нашей второй роты и три из первой. Щербаничи были братья не родные, а сводные. И оба - как для прикола - Славы. Только старший - Вячеслав, а младший Владислав. Разница между ними была несколько недель и не так бросалась в глаза, как их полное несходство между собой. Старший, небольшого роста, чернявый, с острым кавказским носом, похожий на нахохлившегося вороненка - его мать была чеченка, а младший - высокий, светловолосый, с открытым и честным лицом, которое не мешало ему врать с три короба, если это было нужно или к тому представился случай. Его мать была хохлушка. Мы выбрали себе местечко в уголке плаца, под вышкой с погранцом, и этим счастливым числом - тринадцать - уселись на вещмешки в круг.
   - Ну, что, мужики, надо бы подкрепиться?
   Мысль была дельная. Из вещмешков были извлечены хлеб и незаменимые консервы "каша гречневая со свининой".
   - А есть у кого-нибудь нож?
   Ножа не было.
   - Может, об асфальт потереть?
   - Зачем? - Щербанич-младший обернулся к сидевшим рядом танкистам. - Пацаны, нож есть?
   - Сами ищем, - буркнули соседи.
   Щербанич не успокоился и пошел бродить по плацу в поисках ножа или чем там можно открыть консервы. Через пять минут он нашел у разведчиков отличный нож. Наши банки были моментально вскрыты, нож возвращен разведчикам, а танкисты, не решаясь шевельнуть лишний раз языком, чтобы спросить нож, яростно терли свои консервы об асфальт. Доев свою банку и отшвырнув ее за "колючку", Щербанич-старший, сыто щурясь, обернулся к танкистам, все еще скребущим плац, и спросил:
   - Пацаны, знаете три степени чистоты?
   Танкисты не знали.
   - Грязный, очень грязный и танкист, - пояснил он им. - Эх, теперь бы поспать.
   Всё шло так весело, что никто не заметил нарастающий шум, а когда опомнились, над нашими головами прошелестели лопастями две вертушки и сели рядом с плацем по другую сторону "колючки".
   Никогда еще я не летал на вертушках. Сердце колотилось от предвкушения новизны полета и еще больше оттого, что через несколько минут я окажусь на огненной, обагренной кровью земле Афганистана.
   Через несколько минут на плац зашел "наш" майор, сержант-пограничник и какой-то грязный оборванец, обсыпанный пылью как мельник мукой, в лохмотьях, которые, если присмотреться и включить фантазию, напоминали хэбэ четвертого срока службы.
   - Становись!
   Моментально образовался прежний строй. Майор прохаживался вдоль строя.
   - Сейчас те, чьи фамилии назову, отвечают: "я!", выходят из строя и строятся, - он показал на оборванца, - возле капитана.
   Я обалдел! До меня только сейчас дошло, что оборванец 
и есть "покупатель", прибывший за партией сержантов для своей части.
   "Вот этот вот... Не знаю как его назвать... Ка-пи-тан?! Там что? Все такие?! Что ж там творится-то, Господи?"
   Остальные, глядя на капитана, обалдели не меньше меня: если "там" капитаны ходят в таком виде, то что можно сказать о сержантах и рядовых? Меж тем я напряг свой слуховой аппарат, чтобы не пропустить того момента, когда мне следует выкрикнуть "я!".
   Наш строй поредел человек на двадцать пять, но своей фамилии я не услышал. Может, они ошиблись? Но нет, капитан пересчитал "выкликнутых" и повел их к вертушкам. Значит, в его списке все сошлось, и меня там не было. Майор повернулся к нам:
   - Разойдись.
   Начиная с пол-одиннадцатого, пары вертушек стали подлетать к плацу каждые полчаса. Из вертушек вылезал очередной оборванец-офицер и в сопровождении майора и сержанта-пограничника шел на плац. Нас строили, выкликали новые фамилии и очередная группа, похватав вещмешки, грузилась на вертушки. Моя фамилия не упоминалась.
   Меж тем кружки на плацу становились все уже, оставшиеся от каждого кружка два-три человека образовывали новый кружок с такими же оставшимися из других кружков. Время шло к четырем, на плацу остались только человек двадцать сержантов различных родов войск, а вертушек больше не было и, похоже, не предвиделось. Нашу догадку подтвердил вышкарь.
   - А вертушек сегодня больше не будет, - осклабился он с вышки.
   - А ты откуда знаешь? - вскинулись мы.
   - Так они после трех обычно не прилетают, а время - четыре доходит.
   - А нас тогда куда?
   - Не знаю, - пожал плечами погранец, - может, завтра полетите.
   Настроение упало. Это что же? Мы - недостойные?! Все, кто с нами был в одной партии - уже в Афгане, а мы...
   Снова ночевать во вчерашних палатках не хотелось. Ночью наверняка пригонят очередную партию, и койку придется делить, улегшись "валетом". Но еще больше не хотелось возвращаться в ненавистную и осточертевшую учебку за новым распределением.
   Не припомню, чтобы какое-то место могло мне надоесть и опостылеть так, как этот плац. Надоело все: и эта мутная Амударья, и Шайба - круглое здание таможни, и ажурный Мост Дружбы, и сторожевой катер. А погранцы на вышках - вообще вызывали ненависть и желание съездить им по сытым харям. Я и не предполагал, что так трудно попасть на войну. Зря, что ли, меня полгода гоняли в учебке, готовя для этой войны?! Зря, что ли, я изучал КШМ Р-142?!
   Командно-штабная машина Р-142 представляла из себя ГАЗ-66 с КУНГом. "Кузов унифицированный нормальных габаритов" был поделен на два неравных отсека: большой бытовой, в котором было два топчана и столик, и маленький аппаратный, в котором находились четыре радиостанции, блок селективного вызова, блок ЗАС - засекреченной автоматической связи, и система тонкой подстройки антенн, коих было ровно шесть. Когда я впервые увидел радиостанцию, которую мне надлежало изучить и на которой я буду служить все два года, я, признаться, потерялся от множества лампочек, тумблеров, кнопочек и индикаторов. Выучить такое сложное устройство за полгода, казалось, было невозможно. Но не боги горшки обжигают. Много-много часов работы на этой радиостанции и пара-тройка затрещин, полученных мной за непонятливость, помогли мне ее изучить в кратчайший срок. Под чутким руководством командира взвода и двух старослужащих я изучил ее до винтика. И хотя машина была рассчитана на устойчивый прием-передачу в радиусе трехсот пятидесяти километров, мне с нее удавалось ловить Иран (в этом не было ничего удивительного, до Ирана было рукой подать), Китай (это было сложнее, приходилось подстраивать антенну) и даже "Радио Монте-Карло" (а вот это был вообще высший пилотаж: я ловил его от озонового слоя атмосферы и мог поймать только с четырех до шести часов утра). Особенно любил я похулиганить: подстроиться на милицейскую или пожарную волну и направить пожарных и милиционеров на ложный вызов. Вычислить меня было невозможно, так как армейская аппаратура была много совершенней милицейской. Да и если бы вычислили, что некий курсант балуется на досуге с радиостанции, то что? Между мной и гражданской жизнью был КПП и попасть в режимную часть можно было только с разрешения командира дивизии или начальника штаба. Кто бы рискнул их беспокоить ради таких пустяков? Поэтому развлекался я, полностью уверенный в своей безнаказанности.
   И вот меня, такого аса радиохулиганства, такого великого спеца по связи не берут на войну!
   Оставшиеся сержанты образовали общий круг и сидели на своих вещмешках молча. Анекдоты были рассказаны, впечатления и воспоминания выговорены, настроение было скверное. Ближе всех к нам сидели три сержанта в красных погонах. Все трое были крепкие ребята, что неудивительно: если в учебке у связистов ФИЗО было пять часов в день, то пехота, кажется, весь день только этим и занималась: бегала, прыгала, подтягивалась, преодолевала полосу препятствий. Казарма пехоты находилась по соседству с нашей, и мы хорошо знали их распорядок: два раза в неделю пехота поднималась за час до общего подъема и бежала на полигон на занятия по тактиче-
ской и огневой подготовке. Каждый раз, слыша топот сотен тяжелых армейских ботинок за час до подъема, я мысленно благодарил Господа Бога, что служу в доблестных войсках связи, а не в пехоте, и мне можно еще целый час поспать.
   - Не грусти, пехота, - я хлопнул по плечу ближнего ко мне сержанта. Волосы у него соревновались в цвете с погонами и были ярко-рыжие.
   - Мы - не пехота, - поправил меня рыжий, - мы - разведка.
   Казарма разведчиков располагалась через плац от нас и, насколько мы могли судить, разведчиков гоняли даже больше, чем пехоту. Служба в связи имеет свои маленькие, но приятные преимущества: физическая подготовка была и у нас на высоте, но в самое жаркое время суток мы сидели в учебном классе, в относительном холодке, а не носились с автоматами под туркменским слепящим солнцем по сороко-
градусной жаре. Общий плац сближает. Понятно, разведчики, полгода маршировавшие по одному плацу с нами, нам были родней и ближе, чем тедженские танкисты или иолотаньские пехотинцы.
   Познакомились, разговорились. Тем более, судя по всему, служить нам предстояло вместе, в одном полку. Рыжего звали Володей, высокий чернявый представился Вадимом, а небольшого роста широкоплечий сержант оказался Эдиком. Мы бы долго еще вспоминали родную учебку, Первый городок и любимую Туркмению, только кто-то заметил, что по мосту с той стороны на наш берег поехал тентовый КамАЗ. Мы внимательно наблюдали за ним, пока он пересекал мост. Он до-
ехал до конца моста, остановился: видно, пограничник проверял документы. К нашему удивлению, он подъехал к плацу. Из кабины выпрыгнул маленький прапорщик, одетый, впрочем, более-менее прилично: пусть в неглаженое, но чистое хэбэ. Из Шайбы вышел майор и скомандовал:
   - Становись!
   - Эти? - спросил его маленький прапорщик.
   - Какие остались, - ответил ему майор.
   - Значит так, бойцы, - обратился он к нам, - чьи фамилии выкликаю, говорите громко и четко "я" и подходите (он посмотрел на погоны маленького прапорщика) к старшему прапорщику. С вещами. Вопросы?
   - Никак нет.
   К радости моей, мою фамилию выкликнули одну из первых. Еще больше обрадовало, что Щербаничи тоже попали в этот список - вместе служить все-таки веселее. Прапорщик оглядел наше воинство и как-то по-граждански сказал, показывая на КамАЗ:
   - Ну что? Пошли?
   Мы, не строем, а стадом окружив прапорщика, двинулись с плаца. Возле КамАЗа стоял сержант-пограничник и пытливо проверял военные билеты. Он сличал фотографии и переспрашивал фамилию, имя, отчество. Можно подумать, что среди нас затесался агент ЦРУ или кому-то "левому" приспичило рвануть в Афган ради прогулки. Погранец принял мой военный билет, строго взглянул на меня, сравнивая с фотографией, переспросил фамилию, имя, отчество, воинское звание, вернул мне "военник" и кивнул, разрешая залезть в КамАЗ. В кузове было так пыльно, что мне подумалось, будто водитель спе-
циально для нас лопатой насыпал песок. В чистой парадке присесть было решительно негде. До выпуска из учебки я одевал парадку только на присягу. И эту свою, положенную Уставом, парадку я надел второй, он же последний, раз в жизни и мне ее было жалко. Во что она превратится после часа езды в этом кузове? Я бросил на засыпанное пылью сиденье вещмешок и примостился на него, стараясь не задевать спиной и рукавами борта. Рано радовался: возле самого моста КамАЗ остановился, нас вывели из кузова, и уже другой пограничник пересчитал нас по головам, не заглядывая в документы. По-видимому, у него все сошлось, потому что он милостиво соизволил разрешить нам снова забраться в кузов и продолжить пересечение государственной границы СССР.
  
  
Категория: Проза | Просмотров: 466 | Добавил: NIKITA | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]