"Хочешь знать, что будет завтра - вспомни, что было вчера!"
Главная » 2015 » Ноябрь » 28 » Афганистан: страна без государства.
03:31
Афганистан: страна без государства.
 Сергей Андреев
Политический журнал, номер 31 (34) 2004 г.
 
  Об авторе:
  Родился в Ленинграде. В 1986 г. окончил ЛГУ по отделению Истории Афганистана Кафедры Истории Ближнего Востока Восточного факультета. Затем служил в СА. Доктор Оксфордского университета, член Королевского Азиатского общества Великобритании. В 2000-2002 гг. работал в Афганистане и Пакистане в составе политической миссии ООН. Занятия историей и политикой Среднего Востока перемежаю работой в международных организациях. 

 

                                          Афганистан: страна без государства.
  Современный Афганистан возник в конце XIX в. в результате британско-российского имперского проекта, направленного на создание буфера между двумя стратегическими противниками, к тому времени завершившими консолидацию своих владений в Индии и Средней Азии. С тех пор афганская политическая жизнь во многом обусловливалась негласным соревнованием участников Большой игры (так обычно называют соперничество держав на Среднем Востоке)
  
 На протяжении столетий отличительной чертой афганского общества была способность абсорбировать различные пришлые и туземные этнические группы, а не ассимилировать их. Подобного рода абсорбция предполагала значительную степень автономии регионов и этносов и установление многоступенчатых отношений клиентской зависимости этнорегиональных групп. Протогосударственные структуры при этом являлись во многом лишь декоративным фасадом, а реальная политика вершилась на микроуровне, в обособленных этнических и племенных анклавах, связанных с водными ресурсами. Из-за этого этнополитические разломы в Афганистане во многом соответствуют основным водоразделам. Общенациональный рынок в Афганистане даже в самые лучшие времена находился лишь в зачаточном состоянии, а хозяйственная жизнь за пределами экономики выживания ориентировалась на южноазиатские, среднеазиатские и иранские рынки.
Первая попытка создания современной на тот момент государственности в Афганистане была предпринята Британской империей в 1880—1890-е гг. руками своего протеже — «железного эмира» Абдуррахман-хана. Благодаря британской негласной политической поддержке и субсидиям он огнем и мечом покорил периферию своей страны. Тем не менее ему не удалось создать сильное централизованное государство, а контроль за недавно завоеванными центральными и северными регионами осуществлялся не бюрократией, а переселенными туда эмиром традиционно независимыми пуштунскими племенами. Методы правления эмира Абдуррахман-хана (годы правления 1880—1901) — а жестоко завоеванные Кабулом хазарейцы и памирцы до сих пор пугают детей именем этого отца современного Афганистана — привели к появлению двух проблем, отягощавших все последующее развитие страны: зависимость от иностранной финансовой и политической помощи и противостояние привилегированного пуштунского большинства и всех остальных афганцев.
Созданное Абдуррахман-ханом государство-рантье просуществовало до 1929 г., когда в результате модернизационных реформ эмира Амануллы, который после получения Афганистаном полной независимости от Великобритании в 1919 г. лишился британских субсидий, восстали как пуштунские племена юга, так и непуштунские меньшинства Северного и Центрального Афганистана. Лишь вследствие активного вмешательства Великобритании мятежи были подавлены. После Второй мировой войны стабильность в стране поддерживалась благодаря соревнованию между СССР и США в оказании помощи Кабулу. Эти субсидии позволяли подкупать региональные элиты, которые тем не менее тщательно охраняли свою независимость.
Следующая попытка модернизации и усиления государственного контроля была предпринята уже в республиканский период (1973—1978) президентом Даудом. И опять ответом были восстания и заговоры, в 1975-м неудачный мятеж подняли исламисты, а в 1978-м успехом закончился переворот квазикоммунистов из Народно-демократической партии Афганистана (НДПА). НДПА, придя к власти, с первых дней рьяно принялась за свой модернизационный и централизаторский проект, и уже через несколько месяцев почти по всей стране полыхали не координируемые друг с другом восстания. В соответствии с парадигмой государства-рантье НДПА могла удержаться у власти только благодаря поддержке иностранного спонсора — на этот раз им оказался СССР. Таким образом, советская интервенция явилась лишь отягчающим, а никак не системообразующим фактором в афганской гражданской войне. Протест афганцев вызвала не только насильственная модернизация, которая на всех этапах афганской истории сопровождалась репрессиями и коррупцией, но и неприязнь к предполагаемому атеизму новых кабульских правителей и декларируемому атеизму их советских союзников.
Характерно, что в занятых моджахедами районах не восстанавливались дореволюционные административные структуры, а всеми делами начинали заправлять не подчиняющиеся единому центру полевые командиры и советы мусульманских богословов и традиционных племенных лидеров (шура) — таким образом, афганское общество вырабатывало наиболее естественные для него формы самоорганизации.
К концу 1980-х всю значимость этого «возвращения к корням» осознали в Кабуле; правительство президента Наджибуллы все активнее стало применять политику создания «договорных районов» и племенных и этнических милиционных формирований, во внутренние дела которых никто не имел права вмешиваться. Этот процесс естественной саморегуляции сопровождался «революцией меньшинств»: непуштуны получили доступ к военным ресурсам и независимым каналам связи с иностранными спонсорами и сумели избавиться от векового доминирования пуштунских племен. При естественном развитии этого процесса в Афганистане могло бы установиться равновесие этнических групп и регионов, а гражданская война переродилась бы в спорадические вспышки насилия. Но развитию этой тенденции помешали внешнеполитические соображения спонсоров внутриафганского конфликта — в силу логики холодной войны США и их сателлиты не могли пойти на что-либо меньшее, чем полное поражение кабульских «коммунистов», которые к началу 1990-х гг. отказались не только от коммунистической практики, но и от фразеологии. Поэтому поддержка моджахедов продолжалась до падения Кабула в 1992 г.
После 1992 г. США и Россия утратили интерес к афганским событиям, но в противостояние пуштунов и непуштунов стали активно вмешиваться региональные державы, которые, подобно своим предшественникам, делали ставку на контроль над столицей, а не на естественное развитие регионов — анклавов этнических групп и племенных объединений. Начиная с 1996 г. военные успехи поддерживаемых Пакистаном талибов позволили пересмотреть итоги «революции меньшинств» и восстановить доминирование пуштунов на 90% территории Афганистана. Несмотря на свой обскурантизм, талибы осознавали, что для сохранения симпатий пуштунов лучше не вмешиваться в их дела. Талибы проводили репрессии лишь в непуштунских районах и в городах, которые воины ислама считали исчадием зла.
В 2001 г. благодаря свержению власти талибов усилиями США и непуштунских военных формирований (следует отметить, что технически США поддержали Объединенный фронт антиталибской оппозиции, неправильно называемый Северным альянсом) меньшинствам вновь удалось потеснить пуштунов.
Но при иностранном вмешательстве политическая жизнь «неудавшегося государства» идет по порочному кругу. Постталибскому Афганистану внешними силами — прежде всего США — предлагается очередной проект модернизации и государственного строительства. Для его осуществления Америка стремится установить клиентские отношения с проживающими на юге и востоке пуштунами. С исчезновением талибской угрозы на севере нужда в командирах Объединенного фронта отпала.
При этом американцы считают, что завоевать симпатии пуштунских племен они смогут, продвигая своих ставленников, министров-пуштунов, перебравшихся в Кабул после долгих лет жизни в Америке. Но племена всегда стремились не столько к представительству в центральном аппарате власти, сколько к независимости от этой власти, поэтому соплеменники-репатрианты никак «своими» не считаются — они получили презрительную кличку «нектаи» («галстучники»), а их влияние на регионы весьма незначительно.
Экономическая жизнь — а в условиях современного Афганистана это прежде всего производство наркотиков, торговля ими и участие в приграничной транзитной торговле и контрабанде — сосредоточена в регионах и никак не зависит от Кабула. Внутриафганские доходы от наркобизнеса оцениваются в 2,6 млрд долл. в год, а прибыль от контрабанды составляет около 2 млрд долл. в год. Эти суммы намного превосходят бюджет афганского правительства, который формируется за счет иностранной помощи. Именно поэтому региональные лидеры пока не бросают вызов центральной власти и не претендуют на господство над Кабулом, но и вмешательства правительства в свои дела они не потерпят. Пока, однако, если не считать военных действий против антитеррористической коалиции и вялотекущих боев на севере между узбеками Абдуррашида Дустума и таджиками Мохаммада Атта, в провинциальном Афганистане ситуация на удивление спокойная.
Но предлагаемый сейчас Афганистану «международной общественностью», то есть в первую очередь США, неоимпериалистический проект, ориентирующийся на насаждение имитационной демократии, предусматривает создание централизованного государства, доминирующего над регионами. Происходит масштабное впрыскивание денег в коррумпированную столичную экономику. Пользуясь своим недавним историческим опытом, российский читатель легко распознает политэкономическую подоплеку идущей сейчас в Афганистане «приватизации», характеризующейся созданием бюрократически-спекулятивных кланов под заклинания о торжестве свободного рынка.
Для осуществления такого проекта необходима отсутствующая в современном Афганистане сила, способная эффективно освоить иностранные субсидии для установления контроля над всей страной, или широкомасштабная иностранная военная интервенция. Но сейчас никто не готов пойти на оккупацию всего Афганистана — силы антитеррористической коалиции решают военные задачи по борьбе с талибами и «Аль-Каидой», а Международные силы по поддержанию порядка (ISAF) дислоцированы только в Кабуле и нескольких северных провинциальных центрах. Таким образом, военно-полицейское обеспечение навязываемой Афганистану программы развития отсутствует. Парадоксальным образом в этом спасение страны — если бы нашлись силы, способные бросить вызов самоорганизующемуся хаосу «неудавшегося государства», последствием такой политики был бы только новый виток гражданской войны. В этом случае региональные «бароны» стали бы стремиться к господству над столицей — ведь оттуда им исходила бы угроза и там концентрировалось бы предоставляемое иностранными донорами богатство.
В рамках современной политической идеологии, принимающей суверенитет государства как аксиому, трудно осознать, что независимые от правительства гетерогенные вооруженные этнические и региональные структуры могут сосуществовать достаточно мирно. Да, реалии повседневной жизни в таком обществе не соответствуют доминирующему сейчас либеральному консенсусу, но альтернативой такой самоорганизации является не пропагандируемое США национальное строительство, а бесконечная война всех против всех. Внутренние ресурсы прекращения такой войны кроются лишь в появлении новой, хорошо организованной и чрезвычайно радикальной силы, способной апеллировать к надрегиональной и надъэтнической идентичности. В середине 1990-х гг. такой силой оказались талибы.
В маловероятном случае создания работающего правительства модернизация государственных структур, опережающая социально-экономическое развитие всей страны, и возникновение изолированного и более или менее осовремененного столичного анклава может привести лишь к разочарованию в невыполняемых обещаниях правительства и к столкновению различных ценностных систем. Результат известен — победа радикальной идеологии. В 1970-е гг. это был коммунизм, сейчас — исламизм. С каждым новым витком конфронтации исламизм только радикализируется, что облегчает приход его сторонников к власти не в последнюю очередь за счет поддержки «альтернативной международной общественности» — исламского интернационала. Опыт талибов демонстрирует, что, несмотря на свою радикальную идеологическую мотивацию, они были весьма осторожны в своих селективных попытках навязать афганскому обществу выбранную ими модель государственного развития.
Управление конфликтом традиционными, а не модернизационными средствами и создание благоприятных условий для возрождения экономической жизни в намного большей степени могут помочь Афганистану, чем попытки насадить государственность в обществе, которое сбрасывало ее путы при первой возможности.
 
 
Категория: Публицистика | Просмотров: 441 | Добавил: NIKITA | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]