"Хочешь знать, что будет завтра - вспомни, что было вчера!"
Главная » 2020 » Март » 27 » Лейтенант, командовавший дивизией
07:24
Лейтенант, командовавший дивизией
О ГЕРОЯХ БЫЛЫХ ВРЕМЕН
Лейтенант, командовавший дивизией

Когда правительственные войска захватили в джунглях Боливии Че Гевару, в его вещах была обнаружена документальная книга советского писателя Александра Бека «Волоколамское шоссе» – о действиях 8-й гвардейской Панфиловской дивизии во время битвы за Москву.А когда в 1963 году у Фиделя Кастро спросили, кто из героев Второй мировой войны является его кумиром, он назвал всего лишь одно имя. И это был не знаменитый военочальник. Это был старший лейтенант Красной Армии Бауржан Момыш-улы.

И.В. Панфилов (1892–1941) и Бауржан Момыш-улы (1910–1982) Осенью 1941 года Момыш-улы был назначен командиром батальона 316 стрелковой дивизии под командованием Ивана Васильевича Панфилова. Дивизии, которая по правилам тактики могла оборонять лишь 12 километров фронта, предстояло сдерживать врага на участке 40 километров. Но Панфилов разработал тактику ведения боевых действий в условиях значительного численного превосходства противника. Именно эта тактика и была описана в книге Александра Бека. Подразделениям дивизии не нужно было занимать укреплённые участки обороны и дожидаться атаки в лоб. Вместо этого они наносили упреждающий удар по движущейся вражеской колонне и после непродолжительного боя уходили в сторону, заставляя врага себя преследовать и организуя на пути мобильные очаги сопротивления. Такие беспокоящие удары растягивали силы врага и сильно замедляли его продвижение. Лучше всех командиров воплощал эту тактику комбат Бауржан Момыш-улы. Недаром её назвали "спиралью Момыш-улы". Начав боевой путь в октябре 1941 комбатом, спустя месяц Момыш-улы уже командовал полком, а в феврале возглавил дивизию, при этом... так и оставаясь старшим лейтенантом. Лишь спустя несколько месяцев ему были присвоены внеочередные звания вплоть до полковника. Скончался Бауыржан Момыш-улы в 1982 году в возрасте 71 года. Звание Героя ему присвоили лишь в 1990 году.


Александр Альфредович Бек Волоколамское шоссе Повесть первая 1. Человек, у которого нет фамилии В этой книге я всего лишь добросовестный и прилежный писец. Вот ее история. – Нет, – резко сказал Баурджан Момыш-Улы, – я ничего вам не расскажу. Я не терплю тех, кто пишет о войне с чужих рассказов. – Почему? Он ответил вопросом: – Знаете ли вы, что такое любовь? – Знаю. – До войны я тоже считал, что знаю. Я любил женщину, я испытал страсть, но это ничто в сравнении с любовью, которая возникает в бою. На войне, в бою, рождается самая сильная любовь и самая сильная ненависть, о которой люди, этого не пережившие, не имеют представления. А понимаете ли вы, что такое внутренняя борьба, что такое совесть? – Понимаю, – менее уверенно ответил я. – Нет, вы этого не понимаете. Вы не знаете, как дерутся, борются два чувства: страх и совесть. Самые свирепые звери не способны так жестоко бороться, как эти два чувства. Вам известна совесть труженика, совесть мужа, но вы не знаете совести солдата. Вы бросали когда-нибудь гранату во вражеский блиндаж? – Нет. – Тогда как же вы будете писать о совести? Боец наступает вместе с ротой, в него бьют из пулеметов, рядом падают товарищи, а он ползет и ползет. Проходит час – шестьдесят минут. В минуте шестьдесят секунд, и каждую секунду его могут сто раз убить. А он ползет. Это совесть солдата! А радость? Знаете ли вы, что такое радость? – Должно быть, и этого не знаю, – сказал я. – Верно! Вам известна радость любви и, быть может, радость творчества. Жена, вероятно, делилась с вами радостями материнства. Но кто не испытал радости победы над врагом, радости боевого подвига, тот не знает, что такое самая сильная, самая жгучая радость. Как же вы будете писать об этом? Станете выдумывать? На столе лежал номер журнала, где был напечатан очерк о панфиловцах, о бойцах того самого полка, которым командовал Баурджан Момыш-Улы. Он резко придвинул журнал к лампе – все его движения были резкими, даже когда он бросал спичку, закурив, – перелистал, склонился над раскрытой страницей и отбросил. – Не могу читать! – произнес он. – На войне я прочел книгу, написанную не чернилами, а кровью. После такой книги мне невыносимы сочинения. А что можете написать вы? Я пытался спорить, но Баурджан Момыш-Улы был непреклонен. – Нет! – отрезал он. – Мне ненавистна ложь, а вы не напишете правды. Познакомиться нам довелось так. Я долго искал человека, который мог бы рассказать о битве под Москвой, – человека, чье повествование охватило бы замысел и смысл операций и вместе с тем повело бы туда, где проверяется и решается все, – в бой. Не буду описывать этих поисков. Скажу лишь необходимое. Изучив материалы, я знал, что, наступая на Москву в октябре и в ноябре 1941 года и пытаясь сомкнуть клещи вокруг нашей столицы, противник одновременно рвался к цели напрямик, нанося главный удар вдоль Волоколамского, а затем Ленинградского шоссе. В тяжелые дни октября, когда немцы прорвались под Вязьмой и на танках, мотоциклах, грузовиках двигались на Москву, подступы к Волоколамскому шоссе закрыла 316-я стрелковая дивизия, ныне известная как 8-я гвардейская дивизия имени генерал-майора Панфилова. Предприняв второе, ноябрьское, наступление на Москву, противник вбивал клин в том же направлении, где опять-таки дрались панфиловцы. В семидневном сражении под Крюковом, в тридцати километрах от Москвы, панфиловцы вместе с другими частями Красной Армии сдержали напор немцев и отбросили врага. Я отправился к панфиловцам и, еще не ведая ни имени, ни звания человека, который расскажет историю великой двухмесячной битвы, верил: я встречу его. И действительно встретил. Это был Баурджан Момыш-Улы, в дни битвы под Москвой старший лейтенант, а теперь, два года спустя, гвардии полковник. Знакомясь, он назвал себя. Плохо расслышав, я переспросил. – Баурджан Момыш-Улы, – раздельно повторил он. В его тоне я уловил странную нотку, которая в тот момент показалась ноткой раздражения. Должно быть, он любит, подумалось мне, чтобы его понимали мгновенно. По привычке корреспондента я вынул записную книжку. – Простите, как пишется ваша фамилия? Он ответил: – У меня нет фамилии. Я изумился. Он сказал, что в переводе на русский Момыш-Улы означает сын Момыша. – Это мое отчество, – продолжал он. – Баурджан – имя. А фамилии нет. В его лице не было мечтательной мягкости, свойственной, как принято думать, Востоку. Существует множество лиц, которые кажутся вылепленными – иногда любовно, тщательно, иногда – как говорится – тяп да ляп. Лицо Баурджана Момыш-Улы напоминало о резьбе, а не о лепке. Оно казалось вырезанным из бронзы или из мореного дуба каким-то очень острым инструментом, не оставившим ни одной мягко закругленной линии. У меня оно вызвало одно детское воспоминание. На твердых синих переплетах собрания сочинений Майн Рида или Фенимора Купера было вытиснено в профиль худощавое лицо индейца. Профиль Баурджана был похож, чудилось мне, на этот рельефный оттиск. По-монгольски смуглое, слегка широкоскулое, часто непроницаемо спокойное, особенно в минуты гнева, оно было украшено на редкость большими черными глазами. Свои блестящие черные волосы, упрямо непокорные гребенке, Баурджан в шутку называл лошадиными. Слушая, я приглядывался к нему. Этот казах свободно владел богатством русской речи. Даже в минуты волнения он не коверкал слов и оборотов. Лишь некоторая неторопливость речи казалась иногда нарочитой. Впоследствии я подметил: слова текли быстрей, когда он разговаривал по-казахски. Взяв папиросу и с резким щелканьем захлопнув портсигар, он упрямо закончил: – Если вы все-таки когда-нибудь будете обо мне писать, называйте меня по-казахски: Баурджан Момыш-Улы. Пусть будет известно: это казах, это пастух, гонявший баранов по степи; это человек, у которого нет фамилии. В первый же вечер знакомства мне посчастливилось услышать, как Баурджан Момыш-Улы беседовал с прибывшими в полк командирами – новичками войны. Он говорил о душе солдата. Неторопливо развивая мысль, он рассказал кстати про один из боев у Волоколамского шоссе. У меня екнуло сердце. Быстро вынув блокнот, я жадно записывал. Еще не веря удаче, я угадывал: вот они, страницы долгожданного повествования. Улучив после беседы минуту, я попросил Баурджана Момыш-Улы рассказать с начала до конца историю боев у Волоколамского шоссе. – Нет, – ответил Баурджан Момыш-Улы, – я ничего вам не расскажу. Читателю известен наш дальнейший разговор. Я не сомневался, что Баурджан Момыш-Улы в этом случае был несправедлив. Я хотел того же, что и он: правды. Однако его оценки людей – особенно тех, кто не испытал доли солдата, – нередко бывали излишне колючими. Думается, это отчасти объяснялось молодостью Баурджана. В те дни, когда мы встретились, ему исполнилось тридцать лет. Получив крутой отказ, я перестал настаивать, но немало дней провел бок о бок с Баурджаном. Он любил и умел рассказывать. Ловя случай, я терпеливо записывал. Он привык ко мне. От друзей Баурджана я узнал историю его жизни. В школе ему дали два прозвища: Большеглазый и Шан-Тимес. Второе в буквальном переводе означает недоступный пыли. Так звался легендарный конь, который скакал столь быстро, что даже пыль, поднятая его копытами, не касалась его. Наступила минута, когда я сказал Баурджану: – А все-таки я напишу про вас. И где-нибудь обязательно упомяну, что в школе вы были Шан-Тимес. Он улыбнулся. Улыбка преображала его. Суровое лицо вдруг становилось ребячливым. – А вы артиллерийская лошадь, – ласково сказал он. – Не обижайтесь, это комплимент. Артиллерийская лошадь везет медленно, ее трудно повернуть, но, поворачивая, она тянет за собой и орудие. Вы повернули меня… Я расскажу все, что вы хотели. Но условимся

Категория: Проза | Просмотров: 63 | Добавил: NIKITA | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]