"Хочешь знать, что будет завтра - вспомни, что было вчера!"
Главная » 2017 » Май » 23 » ПРЕДЕЛЬНО ГОРНЫЙ БАДАХШАН

05:44
ПРЕДЕЛЬНО ГОРНЫЙ БАДАХШАН
Владимир ПОПОВ
ПРЕДЕЛЬНО ГОРНЫЙ БАДАХШАН
Опыт практического исследования

 
Документальная повесть В. Попова написана в 1995 г. и публиковалась в летних номерах газеты «Солдат России» (орган 201-й МСД). К осени 1995 она была перепечатана газетой «Боевой дозор» (орган ГПВ РФ в РТ) и зачитана целиком в литературной передаче Казахстанского радио (Алма-Ата). В 1996 г. она была опубликована журналом «Пограничник» (№№ 2-5) и вышла в коллективном сборнике Издательства «Граница». За публикацию этой повести автор был удостоен звания лауреата Международной литературной премии Совета командующих погранвойсками стран СНГ.

1. Когда среди безумного нагромождения камней, в гигантском переломе гор неожиданно появляется мутный поток, бойко несущий игривые воды в злобствующие жаром равнинные пески и еще не успевший растерять свою прыть ввиду недалекости гор, откуда стекаются многие ручьи, образующие и подпитывающие этот самый поток, методично восполняя талой мерзостью его водную ущербность, плывущую по камням неведомо куда, — можно увидеть на берегу там и сям торчащие деревья. Это называется оазис.
В густой тени таких деревьев хорошо отдыхается человеку и ишаку. А так как любимое занятие человека и ишака это отдыхать, то непременно увидишь на берегу и глинобитные постройки, предназначенные для этой цели. Они назывались бы селением где-нибудь в другом, более приспособленном для жизни месте. Но здесь они также называются — оазис.
Человеческие жилища постепенно вытесняют деревья на берегу, душат их гарью «оседлой цивилизации» и в конце концов переводят на отопление. А чахлые их заменители, предназначенные для производства фруктово-ягодных плодов на продажу, хоть и вносят определенный смысл в человеческое существование здесь, все же не дают уже ни тени, ни прохлады, ни какого-либо серьезного успокоения. И остаются тут в конце концов только голые нагромождения жилищ под скалами да все тот же мутный и загаженный горными выделениями поток. Но это все равно называется оазис.
В такую вот природную радость и попадаешь, когда выныриваешь из беспорядочного нагромождения горных хребтов в узкую расщелину, по которой струится пограничный Пяндж, разделяющий жилую зону Памира на два суверенных образования — Таджикистан и Афганистан. Вертолет заносит то на одну суверенную сторону, то на другую, то просто вгоняет надвинувшимися скалами в узкое русло реки и тащит, тащит вверх по течению, навстречу нисходящему потоку.
И первое, что удивляет тут — оазис оказывается зоной вовсе не однородной. На многие километры — скалы, скалы, скалы по обеим сторонам потока, безжизненная дикость коридора, унылость вертикального пространства, труба. И вдруг — жизнь, где-нибудь за поворотом, на изгибе реки, на веками намытом грунте. В тогда радуешься каждому появившемуся под бортом кишлаку из нескольких невзрачных до убогости домишек — будь то на афганской стороне или на таджикской, и умиляешься, глядя, как скучились убогие постройки на глиняных наносах у реки, как лижут камни рассосавшиеся по склонам овцы, как дружно зреют посевы конопли на делянках, и копошится бородатый люд — кто на подворье с кетменем, кто на позиции с лопатой, кто у зенитной установки.
На нашей стороне, как правило, никто не копошится.
2. Архипелаг микрооазисов, из которых состоит жилая зона Горного Бадахшана, соединен между собой не только капризной водной магистралью (ее можно использовать только поперек, но никак не вдоль), но еще и узкой дорогой вдоль Пянджа, отстроенной в незапамятные времена коллективного энтузиазма. Построена она, естественно, на нашей стороне, ибо на той стороне подобного энтузиазма в истории не наблюдалось. Тем не менее, владение этой магистралью многое дает обладающему таким правом, и потому вокруг дороги давно ведется сыр-бор между различными бандформированиями и российскими пограничниками за право беспрепятственно перемещаться по ней, а значит, и контролировать зону, и, при желании, хозяйничать в ней.
Для человека заезжего свободное перемещение по дороге дает и то преимущество, что позволяет достаточно хорошо изучить массу мелких оазисов вдоль реки и составить представление о всем регионе в целом. А если повезет — то и успеть полюбоваться плодами многолетнего сотрудничества Памира с Россией (в этом году исполняется 100 лет со дня добровольного присоединения Памира к России и 5 лет со дня добровольного отсоединения России от всяческих там памиров). Если, конечно, повезет.
Мне в этом плане «повезло» неоднократно.
3. Удача косяками не ходит. И если раз здесь в чем-то повезет — будь уже доволен и не жди удачи каждый день. Косяками здесь ходят бандформирования. Вместе с многими ручьями они стекаются с гор в долину реки Пяндж, переходят границу и вкладывают имеющиеся у них силы и средства в освоение каждого оазиса и всего региона в целом. С перспективой, разумеется, использовать Горный Бадахшан в качестве плацдарма для дальнейшего распространения своего влияния. Основным препятствием на пути осуществления этой деятельности они считают присутствие здесь российских пограничных войск. Основные надежды возлагают на поддержку и преданность местных бандгруппировок и отрядов самообороны, руководство которых давно находится под влиянием ДИВТ.
Сами по себе жители Горно-Бадахшанской автономной области никогда не были однородной массой. Они разделялись на рынцев, ваханцев, шугнанцев, рушанцев, язгулёмцев, дарвазцев и т.д. и т.п., отличались друг от друга языком, обрядами, традициями, отдельными обычаями. Теперь это стерлось. Теперь они делятся только на тихих и буйных. Причем бацилла буйства, вскормленная на площадях и политических аренах Таджикистана, к столетним связям Памира с Россией прямого отношения не имеет, она была занесена сюда пришлыми группами борцов за чистоту веры и исламское возрождение Таджикистана.
Таджиков всегда считали евреями Средней Азии. Долгое время, не имея собственной государственности (древнее государство таджиков было разрушено ныне здравствующими кочевыми племенами), они служили визирями при дворах правителей других стран, считались хорошими советниками, наставниками, учителями, отличались грамотностью, лучше других разбирались в науках, искусствах, финансах, составляли основу так называемой интеллигенции и сумели сохранить в веках культуру и литературный язык древних предков.
С возникновением таджикского государства в 1924–1929 гг. они оказались предоставлены сами себе, у них, обобранных территориально и потерявших большую часть населения в результате своеобразно проведенной переписи, появилась наконец возможность выразить себя, реализовать свою теоретическую подготовленность на практике. И они споткнулись. Они наткнулись на собственный, веками выработанный комплекс неполноценности, болезненно помноженный на комплекс превосходства. Перехитрить самих себя оказалось невозможно. Идеи объединения таджиков (как и идеи объединения евреев) для подлинного объединения оказалось недостаточно, ее нужно было подкрепить чем-то более существенным. А существенного не находилось. Преклоняясь перед собственным прошлым, они настолько отстали от настоящего, что ни о каком будущем таджикской государственности уже не могло быть и речи. И вину за это они стали искать в других. А когда другие благоразумно отвернулись от них, начались межклановые разборки внутри нации, истеричные поиски крайнего, приведшие к гражданской войне и открывшие период бесконечной борьбы за власть, которая по сути им и не нужна, ибо никому из них с ней не справиться. Им нужна только «власть» выбирать себе хозяина, которому они могли бы служить и при ком могли бы кормиться, как они это делали веками. Но признать это вслух они никогда не решались.
Иное дело Памир. Памирские народности (часто это жители одного кишлака или ущелья) всегда были в некоторой оппозиции к основному Таджикистану, таджиками (за исключением дарвазцев) себя не считали и давно уже боролись за свою автономию (не в рамках области, а в рамках республики). И когда Бадахшан не получил ожидаемый статус республики, когда плачевно закончились поражением в гражданской войне их попытки закрепиться в равнинных районах Таджикистана, когда оказались разрушены их особые отношения с Россией, когда к власти в Душанбе пришли их исконные враги и конкуренты кулябцы, когда горные районы оказались в фактической блокаде и беспомощности, а руки зудели от желания ухватить хоть что-нибудь для себя в этом раздираемом на части мире, когда другие взлетают, а горному орлу... — что им оставалось делать?
На эту почву и было брошено семя.
4. В первый раз за время смуты меня занесло на Памир в январе 1993 года. Оный хадж я совершил по ошибке. Пограничный вертолет, на котором я намеревался попасть в Московский отряд, решил прежде залететь в Хорог. На обратную дорогу горючки не хватило, и мы от Калай-Хумба развернулись обратно, где и застряли на несколько дней.
Столица Горного Бадахшана в то время представляла собой зрелище довольно неприглядное. Памир был наводнен беженцами. В каждом домике, в каждой семье жило по З5-40 человек. Население Бадахшана увеличилось в несколько раз. Предприятия не работали, продуктов питания катастрофически не хватало, электричества не было, царил собачий холод, отопление не включалось вообще. По центральной улице Хорога, не обращая внимания на красочно выполненный призыв «Слава труду!», слонялись толпы ничем не занимающихся граждан и предавались торжеству демократии, обвал которой начался на Памире в конце 92-го.
Одни бежали сюда еще осенью, когда началось наступление Народного фронта (состоящего в основном из кулябско-гиссарских формирований) на Курган-Тюбе и в Душанбе. С самого начала событий памирцы выступили на стороне оппозиции, хотя всегда были исмаилитами и с таджиками-суннитами (а тем более с вахаббитами) их ничего не связывало; должно быть, сказались мечтания о национальном самоопределении. Эти справедливо полагали, что никакого самоопределения без экономической базы быть не может, и потому вывозили с собой изъятую на равнинах технику и заводские товары со складов готовой продукции. В результате некоторые родовые гнезда на Памире оказались настолько плотно заставлены легковыми автомобилями без номеров и разной трофейной утварью, что можно было подумать и о действительном возрождении горного края.
Другие — в основном это бойцы ОМОНа, СБОНа и прочих милицейских образований, созданных при министре Навжуванове в системе МВД исключительно из памирцев для активной поддержки рвущейся к власти оппозиции, — после поражения в гражданской войне бежали на Памир в порядке отступления или дезертирства. Эти вывозили с собой оружие, деньги и планы мщения за поруганную милицейскую жизнь, на которую возлагалось столько надежд.
Третьи оказались здесь, опасаясь возмездия за незаконно занятые в городах квартиры и предчувствуя дискриминацию от новых властей по национально-автономному признаку.
Четвертые отступали сюда в результате кровопролитных боев в Рамитском ущелье и Гармской группе районов, выбираясь через Калай-Хумб поближе к дружественному Афганистану, где рассчитывали найти поддержку и участие многоопытных братьев; и коренных памирцев среди них было мало.
Но основную массу (и здесь уже практически не было памирцев) составляли те, кто в результате победоносного шествия бронированных формирований Народного фронта по долинам и по взгорьям изгонялись из своих жилищ на юг Курган-Тюбинской области, в Пяндж и далее в Афганистан. Даже после расстрелов и массовых уничтожений таких насчитывалось сотни тысяч, и многие из них шли по тылам сопредельного государства к верховьям Пянджа, чтобы выйти через перевалы к границе в районе Ишкашима, где находится единственный постоянный мост через пограничную реку. Здесь они проходили осмотр, досмотр, удостоверяли личность и оказывались на территории ГБАО, откуда надеялись выбраться по Памирскому тракту через Киргизию в Россию или каким-либо другим путем вернуться на родину.
Вместе с беженцами из Афганистана выходили к пропускному пункту и крепкие упитанные ребята, прошедшие специальную подготовку в лагерях и на базах. Эти предъявляли документы, садились в ожидавшие их автобусы и, под предлогом посещения родственников, ехали через Калай-Хумб на Гарм, вглубь республики, где вооружались и шли в бой. Горный Бадахшан служил для них всего лишь перевалочной базой, и оснований для их задержания у пограничников не было.
Как, в принципе, не было оснований и для вмешательства во внутренние дела суверенного государства — ни в равнинных оазисах Таджикистана, ни на этой пошатнувшейся «Крыше мира».
5. Памир бурлил. Все ждали весеннего наступления формирований Народного фронта на отчие земли и призывали друг друга и гостей опередить противника, выступить вперед, чтобы с первыми лучами весеннего солнца, на волне подтаявших снегов обрушиться на него с гор и задавить в зародыше, как это делает горный орел над взбунтовавшимся курятником, если чувствует недостаточно почтительное отношение к себе и подозревает оскорбление собственного достоинства. Но обилие вожаков и постоянные криминальные разборки между бандами привели к обычной кадровой неразберихе, что не позволило скоординировать действия и распределить лавры первенства в предстоящих баталиях. В горном стане явно не хватало единоначалия.
У пограничников к тому времени, наоборот, только единоначалие и осталось. Все остальное приходилось менять на ходу. И Сергей Нероев (тогда еще подполковник и начальник Хорогского погранотряда) в нелегких условиях перестраивал службу на вверенном ему участке, в этой предельно криминогенной пограничной зоне, на передовом рубеже разлома.
Людей катастрофически не хватало. Из старых офицеров, прослуживших здесь не один год и знающих участок, оставались единицы, основу составляли прикомандированные на три месяца из разных уголков России. С рядовым составом дело обстояло еще хуже: из России сюда уже никого не присылали, контрактная система еще не прижилась, призывать местное население было бесполезно, не до того им тогда было. На заставах оставалось по несколько русских ребят прежнего призыва и приданные им для усиления киргизы.
За все время пребывания там мне не удалось встретить ни одного офицера, который хорошо бы отозвался о киргизских военнослужащих. Они не были пограничниками, не знали условий службы на заставах и не хотели служить в чужой стране, разбираться в непонятных им национальных конфликтах, когда в своей стране происходят важные для них перемены. Распродажа имущества, обмундирования, отказ выполнять приказы и уход по Памирскому тракту в сторону родного киргизского дома стали для них нормальным явлением. В бой они шли не так охотно, как по тракту, а точнее — вообще не шли. В случае боестолкновений — уходили в глухую защиту, бросая российских товарищей на произвол судьбы. По словам офицеров, никакой надежности они из себя не представляли и «лучше бы их вообще не было».
При такой острой нехватке людей Нероеву удалось привлечь на работу и службу кое-кого из местных. Были набраны водители на автотранспорт из числа гражданских лиц, на сверхсрочную службу, в основном в хозяйственники, пошли местные и вернувшиеся на родину памирцы, служившие когда-то и где-то. Но это проблему не решало.
Заставы блокировались боевиками. И хотя некоторые группировки согласились сложить оружие, т.е. не болтаться с ним по улицам, а складировать в отдельные помещения под своей же собственной охраной, остальные устраивали перестрелки между собой, делили сферы влияния, перераспределяли собственность, захватывали заложников и держали заставы под прицелом, требуя не вмешиваться во внутренние дела во время их кровавых разборок.
Изменился и характер нарушений. Афганцы, прослышав про рыночную экономику за «бугром», хлынули через реку с торговыми предложениями. Из твердой валюты в ходу были только наркотики, и поэтому местные жители предпочитали бартер. За поношенные штаны можно было выменять автомат. За какой-нибудь металлический предмет типа кастрюли — и того больше. Контрабанда стала основой решения многих проблем.
Изменилась и тактика бартерных сделок. Теперь нарушители шли не «под покровом ночи», а днем, открыто переправлялись через реку. И едва пограничники выезжали к месту переправы, как по чьей-то команде высыпали из домов мужики, женщины и дети и окружали место сделки, не позволяя пограничникам приблизиться. Начинался шум, гвалт, крики, а порой и выстрелы из толпы. В мирных жителей стрелять не будешь. И пока российские пограничники пытались уговорить людей разойтись, а их киргизские товарищи наблюдали за всем происходящим откуда-то издалека, нарушители терялись в толпе и исчезали, сделав свой маленький бизнес.
6. В этих условиях Сергею Нероеву приходилось перестраивать все заново. Заставы не оправдывали себя, они вынуждены были заниматься собственной безопасностью больше, чем охраной границ. И решение проблемы начальник отряда видел в изменении системы службы. Нужны были укрепленные посты в стороне от кишлаков, опорные пункты, на которых базировались бы десантно-штурмовые маневренные группы, имеющие возможность выдвигаться большими силами на бронетехнике к местам нарушения границы и оперативно устранять беспорядки. Патрулирование зоны и отработанная система наблюдения позволили бы контролировать положение на границе. Но сил и средств для этого не было.
Кое-что удалось сделать позднее. А тогда, прощаясь с Нероевым, я услышал примечательный разговор. На связь вышел начальник одной из застав, сообщил, что у него дома сидит женщина, украинка по национальности. Вместе с другими беженцами она вышла из Афганистана, прошла через пропускной пункт в Ишкашиме и добралась до заставы. Узнав, что жена начальника заставы тоже украинка, она явилась к ней и попросила помочь, подсказать, кому здесь можно продать автомат за десять тысяч (тогда это еще были деньги). Ее муж-таджик был расстрелян победителями в Курган-Тюбинской области. Сама она бежала из горевшего, окруженного боевиками кишлака и неделю жила в лагере беженцев у Пянджа. Где она подобрала оружие — не признается, но когда их лагерь утюжили танками кулябские формирования, она переплыла реку и несколько недель добиралась по Афганистану к Ишкашиму. Шла босиком по горам, но все это время несла на себе под одеждой, незаметно для окружающих, привязанный к спине автомат, чтобы, вернувшись через границу, продать его и на вырученные деньги добраться до Украины. Это ее единственная надежда, единственная возможность спасения, и если автомат не купят за необходимую на билет сумму — остается только застрелиться… Выкупить у нее автомат было проблемой, пограничники уже несколько месяцев не получали денег. А уговорить сдать оружие в обмен на обещание помочь ей добраться до Украины — тоже не получалось, нервы у нее были на пределе, она уже давно никому не верила, автомат был ее последней верой, последней надеждой вырваться из этого ада.
Как и против кого здесь было воевать, как и против кого защищаться?
Даже пресекая огнем переправы через границу, пограничники не могли с уверенностью сказать, кого они топят: многодетного отца семейства, полезшего в реку из-за нескольких килограммов муки, или какого-нибудь мафиози, переправляющего очередную партию наркотиков на крупную сумму.
7. Со временем положение изменилось. Благодаря решительности пограничников при пресечении переправ, бытовая контрабанда свелась к нулю. Меньше стало и контрабанды наркотиков. Зато резко возросло число попыток нарушения границы со стороны отдельных боевиков и целых бандгруппировок. Теперь они ходили по ночам и под прикрытием. Любая переправа обеспечивалась хорошо вооруженными группами с той стороны, готовыми огнем встретить выезжающих на место происшествия пограничников. Пограничникам все чаще приходилось вступать в бой.
С большим трудом, но как-то удалось решить кадровую проблему. Офицеры стали приезжать на полгода, а потом и на полтора. Появились и специалисты из местных — сначала прапорщики, а потом, после обучения, и младшие лейтенанты. Некоторые из них решили сделать погранслужбу своей профессией и хорошо проявили себя. Больше, хотя и очень недостаточно, стало контрактников из России. Киргизский батальон на этом участке границы сменился казахстанским. Казахи служат на отдельных постах, хотя и в полном подчинении российских ПВ, и воевать не боятся, но не всегда умеют, и их здесь очень мало.
Очень болезненно проходило комплектование отряда новобранцами из местного контингента. В основном призывались сюда ленинабадцы и памирцы, выходцев из других областей Таджикистана местные жители просто не признают. К началу 1994 года нищета и безденежье в республике достигли такого предела, что молодежь стала идти по семейным путевкам в российские войска, здесь хоть деньги платят. Но какая это молодежь? Болезненные, пугливые, дистрофичные, едва держащиеся на ногах, какие-то десятые сыновья в семье, боящиеся не только оружие применить, а даже просто взглянуть в глаза бородатым, уверенным боевикам, ибо нет большего греха на мусульманском Востоке, чем непочтительное отношение к более старшим единоверцам (кара постигнет не только тебя, но и всю твою семью), — они приходят сюда, в отряд, и очень немногие из них становятся солдатами. Есть и такие, есть настоящие воины, бойцы. Но большинство из них так до конца службы и остаются безмолвными исполнителями семейного наряд-задания: терпеть все и сохранять жизнь, пока за нее платят деньги и есть возможность содержать семью.
Это чепуха, будто на них ложится вся тяжесть пограничной службы здесь, так как их насчитывается в наших войсках уже более 80 %. Да, официально это так, на заставах и в других подразделениях их подавляющее большинство. Но основная нагрузка ложится на неучтенные никакой статистикой временные пограничные посты, резервы, десантно-штурмовые группы и подразделения по сопровождению колонн, состоящие в основном из прикомандированных десантников и прибывающих посменно из России мотоманевренных групп (сначала они прибывали на два месяца стажировки, теперь на три преддембельских месяца). Именно они являются основным звеном в системе охраны границы, которую разрабатывал бывший начальник отряда, а теперь начальник ОВО Группы войск полковник Нероев. Им чаще всего и приходится вступать в бой. А что касается солдат-таджиков в российских погранвойсках...
— Это идет российская военная угроза Горному Бадахшану, — сказал знакомый подполковник, показывая на идущего прямо на нас солдата-памирца.
Солдат был показательно типичный: сползающая на уши фуражка, огромные сапоги, длиннющая шинель, скорбно согбенный стан, широкий «горный» шаг, вытянутые руки, безнадежно пытающиеся дотянуться до дна карманов, предельная худоба, ничего не видящий сомнамбулический взгляд. Стоявшую перед ним группу офицеров он даже не заметил, прошел мимо, едва не зацепив раскачивающейся шинелью.
Подполковник проводил его взглядом и мрачно выругался:
— Господи! Хоть бы Россия не позорилась, вывела бы отсюда войска, и ну их всех к чертовой матери...
Стоял сентябрь 94-го, и я опять был в Хороге.
8. К тому времени в Бадахшане безраздельно хозяйничали боевики. В Афганистане было сформировано и функционировало так называемое Таджикское правительство в изгнании под руководством Саида Абдулло Нури. На основе Партии исламского возрождения из сбежавших после поражения в гражданской войне отрядов оппозиции было создано Движение исламского возрождения Таджикистана (ДИВТ) — военно-политическая организация, возглавляемая Нури и ведущая борьбу против правительства Таджикистана в законе и правительственных войск, сформированных из подразделений Народного фронта в системе МВД, МБ и МО РТ.
Первым министром обороны у Нури стал Ризвон Садиров, отличающийся особой жестокостью даже среди своих. Сам он базировался в Бохараке, но его отряды просачивались на территорию Таджикистана и вели боевые действия против пограничников, правительственных войск и мирного населения республики.
В начале сентября отряды ДИВТ под командованием Хакима «Банги» по единственной здесь дороге, связывающей Памир с центральной частью республики, проникли из Калай-Хумба вглубь республики и развернули боевые действия в районе Тавиль-Дары. Но потерпев поражение от правительственных войск и поиздержавшись в боезапасах, они к концу месяца откатились в Калай-Хумб, во избежание преследования подорвав за собой дорогу на перевале Хабу-Рабат, тем самым лишив Памир единственной нити, связывающей его с республикой.
Пока Хаким (совсем еще молодой человек, бывший владелец видеосалона в Пяндже) и его ближайший сподвижник «Черная рука» (прозванный так за протез полевой командир и первый мастер провокаций) решали, куда им двинуть дальше, на Дарвазе (в Калай-Хумбе и окрест) скапливались их боевики, в порядке планового отступления возвращающиеся из зоны боевых действий. После того как КамАЗами вывезли огромное количество раненых и убитых с Хабу-Рабата, в Паткунобе (10 км от Калай-Хумба) собралось порядка 550 человек пришлых и ожидалось возвращение с перевала еще двух тысяч человек.
Кроме них, здесь хозяйничали и свои. Ванчско-Дарвазская группировка под командованием генерала Мухаммади Мухаббатова, насчитывающая около двух тысяч человек, в тавильдаринских боях не участвовала, но входила в состав ДИВТ и была готова встретить правительственные войска, если они вторгнутся на территорию Бадахшана. Мухаммади получил от Нури звание генерала и должность, сменив на этом посту своего младшего брата Салама.
Салам Мухаббатов (в прошлом многократный чемпион по национальной борьбе на различных туях и празднествах, потом владелец коммерческого магазинчика в Душанбе, долгое время промышлявший рэкетом) с самого начала войны стал заметной фигурой на Памире. Он первым получил от Нури звание генерала, руководил Ванчско-Дарвазской группировкой, а с августа был назначен верховным главнокомандующим Юго-восточного фронта ДИВТ и председателем Совета джихада в Бадахшане. Он был и остается в большом авторитете здесь, действует как отдельная единица при Саиде Абдулло Нури и подчиняется только ему.
В самом Хороге (а это Шугнан) при облисполкоме еще в начале событий был зарегистрирован официально действующий отряд самообороны во главе с Маджнуном Паллаевым — полуполитическая, полувоенная организация, фактически параллельная власть на Памире. Официально отряд насчитывает 600 человек, но вообще-то в любой момент они могут поставить под ружье до пяти тысяч боеспособных молодых парней, хотя сами считают, что двадцать тысяч поднимут. Сам Маджнун воевал в Курган-Тюбинской области и потерял кисти обеих рук. Это не мешает ему быть толковым руководителем. Отряд контролирует Шугнанский, Рушанский и Ишкашимский районы и, не в пример дивтовцам, отличается дисциплиной и трезвым взглядом на вещи. Их лозунг — зашита Бадахшана от внешних и внутренних врагов. Их цель — борьба за автономную республику в составе Республики Таджикистан, но с полной экономической и политической самостоятельностью.
Как это ни парадоксально, в составе отряда Маджнуна действуют одновременно и бывшие омоновцы и сбоновцы из подразделений МВД и КГБ, бежавшие на Памир в конце 92-го, и бывшие (да и не только бывшие) контрабандисты из наркомафиозных структур. Наиболее колоритной фигурой из них до конца 1994 года был Абдуламон Аюнбеков, известный под кличкой Алеша Горбатый. Этот 34-летний глава наркомафии более 10 лет занимался контрабандой наркотиков, нагрел миллионы в валюте, а с началом войны всерьез увлекся политикой, закупил на свои деньги оружие и боеприпасы для всего отряда самообороны и стал одним из ведущих полевых командиров.
По замыслу оппозиции, отряд Маджнуна должен подчиняться Саламу, но разногласия между шиитами исмаилистского толка (каковыми являются памирцы) и суннитами не позволяют им объединиться всерьез и надолго и несколько охлаждают отношения между соратниками; действуют они на паритетных началах. Это беспокоит правительство в изгнании, заинтересованное в том, чтобы ванчско-дарвазские таджики не попали под влияние непосредственно памирцев и эти две силы не объединились и не стали самостоятельной силой, занимающейся возрождением своей Горно-Бадахшанской области, а не исламским возрождением Таджикистана.
Действует в Бадахшане и Политический Координационный Совет, ведущую роль в котором играет Ульфат-ханум Маматшоева. В прошлом она преподаватель русской литературы в вузе, потом сопредседатель общественного движения «Лали Бадахшон», давно занимается политикой и пытается координировать деятельность всех групп, в том числе и за пределами Бадахшана, в других регионах республики, чтобы Таджикистан не развалился и Памир не оказался взаперти.
Действуют здесь и политические силы, заинтересованные в том, чтобы Бадахшан отсоединился от Таджикистана и присоединился к России, как это было до известного постановления тов. Сталина.
Действует и Коммунистическая партия, готовая объединить всех и всё без каких-либо разъединений. В Бадахшане самая крупная парторганизация: 18 тыс. членов на 180 тыс. населения (без беженцев).
Все эти силы, несмотря на множественные разногласия, заинтересованы в том, чтобы российские пограничники охраняли здесь границу, так как понимают, что в противном случае Бадахшан станет провинцией Афганистана. А какая жизнь в Афганистане — они все прекрасно знают, он у них перед глазами.
Поэтому особых проблем с боевиками у пограничников не было. Не было до тех пор, пока не хлынули сюда летом 94-го объединенные заботой об исламском возрождении пришлые группы боевиков ДИВТ: пянджские, гармские, кумсангирские, каратегинские...
9. В Рушане, где ныне находится 3-я застава Хорогского отряда, сохранилась старая крепость. Там на стенах вырезаны дембельские надписи. Самая древняя из них, вырезанная на бревне, гласит: «Казаки Оренбургского полка Корпуса пограничной стражи России, 1898 год». И фамилии... Уже тогда наши предки охраняли здесь границу. Ее охраняют сейчас. Будут охранять и впредь.
Но охрана границы на территории ГБАО имеет свою специфику:
а) Здесь полностью отсутствует электросигнализационная система и полоса. Кишлаки находятся непосредственно на берегу, и поэтому невозможно проводить защитные мероприятия.
б) По обеим сторонам границы живут люди, связанные давними родственными и дружественными связями. В 20-30-е годы отсюда уходили богатые, осели на той стороне, но родственные связи сохранились, и они стараются их поддерживать. А Дарваз вообще был разделен пополам на заре Советской власти: половину отдали Афганистану, а правобережье вместе с остальным Памиром подарили Таджикистану, когда образовывалась Таджикская республика.
в) С начала гражданской войны памирцев считают сторонниками оппозиции, поэтому отряд находится как бы в окружении оппозиции и с той, и с этой стороны.
г) Наши пограничники здесь в одиночестве. Нет подразделений МО РТ, МВД, МБ. Нет подразделений 201-й МСД, так как здесь ни артиллерию не разместишь, ни танку негде развернуться. Пограничники варятся в собственном соку, и у них не хватает ни сил, ни техсредств, чтобы закрыть границу. А фланги здесь огромные, от заставы до заставы многие десятки километров.
д) С наступлением зимы пограничники (как и все население ГБАО) практически отрезаны от внешнего мира: перевалы закрыты, авиация не летает из-за частого отсутствия летной погоды в горах.
е) Общий уровень жизни местного населения крайне низкий, много ниже черты бедности, в связи с необъявленной блокадой со стороны республиканских властей. За весь сезон 1994 года на Памир пришли только 4 колонны с грузом, это порядка 250 тонн. Правительство не снабжает область продуктами. Помощь идет из фонда Ага-хана IV, иногда по линии ООН. А постоянный голод и нищета не способствуют стабилизации обстановки на границе.
До недавних пор дивтовцы шли через границу только транзитом, т.е. занимались переброской оружия и группировок в тыловые районы Таджикистана. Здесь задерживаться для них смысла не было, так как на той стороне, в Афганистане, на этом участке нет их крупных баз вблизи границы, до перевалов: кишлаки все мелкие и нет соответствующей инфраструктуры. Но невозможность закрепиться в тылу и двуликая политика отрядов самообороны, старающихся во имя предотвращения войны в Бадахшане и им угодить, и с пограничниками не ссориться, привели к тому, что оппозиция положила глаз на Бадахшан, решив использовать его как опорную базу для зимовки, довооружения, перегруппировки и сосредоточения сил и средств, чем они и занялись после сентябрьского поражения в Тавиль-Даре.
10. 28 сентября я вылетел в Калай-Хумб. Тогда это была комендатура Хорогского отряда. Этим же бортом возвращался на участок и комендант — подполковник Анатолий Михеев, он выезжал в Душанбе встречать жену из России и теперь возвращался через Хорог к себе.
Вел вертолет подполковник Александр Тимофеев, в то время командующий авиацией Группы войск. Он проверял вертолетные площадки на заставах, и мы прошли от Хорога до 1-й заставы, откуда развернулись по щели обратно.
Стояла по-летнему теплая погода, Пяндж был мелкий, но мутный, горы выгорели до белизны, в живописных крохотных ущельях вдоль ручьев еще сохранилась зелень, на плоских крышах в редких кишлаках дозревали на солнце какие-то плоды, кажется, хурма, и от этого все крыши были ярко-оранжевые. Но это на той стороне. На нашей ничего не зрело, на нашей шла война.
За последнее время обстановка на границе резко обострилась. Боевики предпринимали попытки переправ, нападали на колонны, выставили свои посты у кишлаков по всей дороге, останавливали наши машины, требуя, чтобы оружие не возили и все перемещения согласовывали с ними.
Продолжалась и контрабанда наркотиков. Афганцам, выращивающим и производящим этот доходный продукт, проще менять его на товары здесь, чем тащить через перевалы в Пакистан, где и без того этого добра хватает.
Боевики шли на открытую конфронтацию. Начальник ММГ-1 майор Хоминский на глазах боевиков уничтожил переправу, и в ответ они через несколько дней подбили наш «бэтээр» из гранатомета. Водитель рядовой Соловьев, оставшись без десанта, держался с одним ПК в окружении боевиков, но не допустил сдачи машины. На помощь вышла бронегруппа из четырех машин под командованием Хоминского. Ее обстреляли в районе Барчида. Бронегруппа положила 25 боевиков, другие засели в пионерском лагере. Их могли уничтожить, но тут была захвачена в заложники 12-я застава и поступила команда отставить.
Застава была целиком таджикская, из памирцев, был только один русский контрактник. Именно он отказался сдать оружие, хотя и вынужден был разрядить автомат, когда все остальные отдали свое оружие боевикам.
Категория: Проза | Просмотров: 136 | Добавил: NIKITA
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]