"Хочешь знать, что будет завтра - вспомни, что было вчера!"
Главная » 2016 » Август » 5 » Служба
04:58
Служба
Воронов В.
 Служба

ОТ АВТОРА
   Вот уже свыше десяти лет минуло с того дня, когда из Кремля неожиданно донеслось: «Система органов ВЧК-ОГПУ-НКВД-НГКБ-МТБ-КГБ-МБ оказалась нереформируемой…Система политического сыска законсервирована и легко может быть воссоздана».[1]
   Известно, что Лубянку пытались менять многие и много раз, особенно после 1991 года, стремясь приспособить Службу для решения неких задач, порой далеко выходящих за рамки формального предназначения. Некоторые плоды тех изменений начинают пожинать ныне.
   Автор наблюдал окололубянские события и процессы в двойной ипостаси — как историк и журналист, постоянно публикуя результаты своих наблюдений в центральных российских изданиях (еженедельнике «Собеседник», журналах «Столица», «Новое время» и «Еженедельный Журнал»). И книга, которую, вы сейчас держите в руках — это зарисовки с натуры, сделанные в режиме реального времени, зарисовки, позволяющие каждому сделать свой вывод о нашей жизни с этим ведомством, жизни не только прошлой.



Раздел I
ВЧЕРА
1. Служба
Вольное повествование с невольными ассоциациями
   Вначале было слово. Дело завели позднее…
(Из воспоминаний ветерана Службы)

   Вообще Служба была всегда. Притом, уже сразу со всеми своими атрибутами: негласность, незамедлительность, неуклонность. Она бдела уже в незапамятные времена, когда Первая Провокация, учиненная Врагом рода человеческого, привела к первому посягательству на Устои. Подразделения наружного наблюдения умело отследили (с применением спецсредств) контакт Врага с Евой и Адамом и четко зафиксировали факт грехопадения. Затем оперативная информация была доведена до Всевышней Инстанции и, согласно полученной санкции, осуществлены: а) задержание и изоляция первопреступников; б) следствие, в ходе коего задержанные были полностью изобличены и дали откровенные показания. Все завершилось безукоризненно спланированной и реализованной акцией выдворения отщепенцев за пределы священных рубежей Эдема. Операция не оставила никаких явных следов участия Службы, кроме недвусмысленного результата.
   Как видим, предназначение Службы изначально состояло в противодействии Злу, охранении Устоев и священных рубежей, пресечении преступных посягательств. Что и подтвердит вам всякий сотрудник Центра общественных связей.
   Ясно, что по мере расселения рода человеческого, повсеместно распространилась и Служба. Что же до теории, будто Служба возникла там, тогда, и постольку, где, когда, и поскольку классово расслоилось общество и явилось государство, — это мы решительно отвергаем, как учение неверное и потому бессильное. Бессильное, прежде всего, изъяснить феномен Службы отечественной, так сказать, кровной.
   «История… есть… завет предков к потомству…»
(Из Н. М . Карамзина)
   Отечественная Служба поначалу так тесно сотрудничала со Службами ближнего (ныне) зарубежья, что даже составляла с ними единое целое. Уже тогда дело свое она знала. Во всяком случае, если верить летописцам из «Нашей гвардии» и «Молодого современника», врагами внутренними в священных рубежах и не пахло. Слабовато была поставлена лишь внешняя разведка. Из-за чего и приключился досадный эпизод с битвой при Калке и последующим временным пребыванием ограниченного контингента монголо-татарских войск в пределах наших священных рубежей. Впрочем, благодаря коллегам из этого контингента существенно обогатилась терминология Службы и пополнился арсенал средств активного ведения следствия.
   Проходило все в рамках феодальной законности. Когда, к примеру, агент давал на кого-либо компромат, его, чтобы не оплошать на недостоверной оперативной информации (извете), вместе с обвиняемым самого привлекали к активному (на дыбе) расспросу. Агентура поэтому была отменно крепка. Хотя росла неспешно: каждый дошкольник знал, кому и за что уплатили некогда 30 сребреников, и что из того вышло. Провокацию же в любом обличии вовсе равняли с ересью. Ибо и Служба, и Инстанция хорошо помнили, кто был автором-исполнителем Первой Провокации.
   Последнее обстоятельство фундаментальное: благодаря ему веками обновлялся состав сотрудников, вывески фирмы («Приказ великого государя тайных дел», «Преображенский приказ», «Тайная розыскных дел канцелярия», «Тайная при Правительствующем Сенате экспедиция»), но суть оставалась неизменною. Приемы, признаем, были своеобычны. Но достаточны: не устояли ни С. Разин, ни Е. Пугачев, и, притом, главное, к появлению на политической арене ни того, ни другого из них Служба касательства действительно не имела. Короче, от дела не бегали, но и дел себе не приискивали.
   Опасный сдвиг наметился лишь когда Инстанция в лице Петра I (он же Великий, он же Отец Отечества) отечески учредила великий штат фискалов и к тому же общедержавную «Табель о рангах». Узаконив тем всеобщее наушничество вкупе с карьеризмом. Некое противоядие против плодов сего ядовитого семени поначалу все же было. Ежели кто, штатный сотрудник или доброволец, заявлял «Слово и дело государево!» (принятая тогда форма «стука») ложно и корыстно, то по вскрывшемуся факту дезинформации полагалось того «батогами бить нещадно», «ноздри рвать нарочно зделанными клещами» и уже в этаком виде посылать «в Сибирь, в дальние города, в государеву работу вечно». Может, именно эта угроза чересчур ретивым ловцам чинов и наград — потенциальным провокаторам, может что еще, но целый век Служба береглась от искуса. Но и Враг не дремал…
   Юный Александр I, мучимый раскаяньем, что его батюшка скоропостижно скончался от апоплексического удара табакеркой, проявил несвойственную Инстанции мягкость: указал упразднить отдельные способы следствия — «чтоб самое название пытки, стыд и укоризну человечеству наносящее, изглажено навсегда было из памяти народной». Меры, кои Служба признавала непрофессиональными, она всегда исполняла лишь так, чтобы обратить себе же на пользу. Короче, вопрос «бить или не бить» она решила однозначно: своих, безусловно, не бить. Так для внутреннего потребления вместо понятия «служебное преступление» появился термин «служебная ошибка». А не ошибается, как известно, тот, кто ничего не делает.
   «Делать» приспело вскорости. Перед лицом надвигающейся французской агрессии для укрепления стратегического тыла учредили особое Министерство полиции. Инстанция поставила задачу чрезвычайную: максимальные результаты в минимальный срок. «Вот это — по-нашему!», — раздалось, верно, в кабинетах и иных помещениях Службы. Ведь всякая чрезвычайность — сроков, мер, прав — всегда мутит воду. А из мутной водички при некоторой ловкости обычно извлекаются самые «великия и богатыя милости». Что из этого вышло, живописал граф В. П . Кочубей, много позднее ревизуя это, как он выразился, «министерство шпионажа». Петербург, по его словам, «закипел шпионами всякого рода». Причем они «не ограничивались тем, что, собирали известия и доставляли правительству возможность предупреждения, — они старались возбуждать преступления…».
   Итак, свершилось! Враг мог удовлетворенно потирать лапы. На Службу же пролился дождь чинов и орденов. В конце концов, она так увлеклась возможностью показывать свою пользу и незаменимость, что прямо у себя под носом проморгала подготовку настоящего военного переворота. Который, как известно, едва не увенчался успехом в декабре 1825-го…
   Новая Инстанция в лице Николая I, решительно заключила, что за Службою отныне нужен глаз да глаз. Но, в самодержавных (никакого общественного контроля — Боже упаси!) традициях ограничилась переподчинением ее себе. Так в Собственной его императорского величества Канцелярии развернулось знаменитое впоследствии III-е Отделение с приданным Корпусом жандармов. Из затеи такого контроля вышло обратное — Служба на деле сама обратилась высшим контролем за контролем всякого предыдущего контроля. «Под покровом уничтожения зла в России и преследования злоупотреблений, — резюмировал позднее либеральный юрист Н. В . Рейнгардт, — III-е Отделение присвоило себе множество функций, действуя при этом без всяких установленных законом правил, что придавало его действиям произвольный характер, наводивший ужас не только на частных лиц, но и на должностных».
   «Кадры решают все!»
(Из самых остроумных утверждений Инстанции)
   …Настали вольнодумные времена. Установочный циркуляр шефа Службы о задачах на 1875 год гласил: «Особенное внимание… должно быть обращено на раскрытии и преследовании попыток к распространению вредных учений, клонящихся к колебанию основ государственной… жизни. Всякое явление в этом смысле должно быть строго наблюдаемо и немедленно доводимо до сведения Начальства, если бы даже и не заключало в себе по видимости ничего подозрительного…». Завершалось все неслабым предписанием «вообще наблюдать за духом всего населения». Разумеется, при столь обширной задаче некоторое значение приобретали нравственные и интеллектуальные свойства того, кому вменялось «вообще наблюдать за духом». Каков же он был — труженик Службы тех лет?
   Заглянем в квалификационные требования к кадрам оперсостава. Для начала — младших сотрудников наружного наблюдения, «топтунам», коих именовали филерами, а официально «унтер-офицерами наблюдательного состава». Они должны были быть «во всех отношениях благонадежные, не бывшие в штрафах, не польского происхождения или католического вероисповедания, не женатые на католичках, не евреи или перекрещенцы, вполне здоровые, росту не менее 2-х аршин и 4-х вершков (160 см — авт.) и непременно настолько грамотные, чтобы могли… написать краткое донесение».
   Как видим, требования к младшему оперсоставу трудно назвать высокими. От офицеров тоже не требовали чрезмерного. Послужной список кандидата помимо неизбежных «благонадежен, вероисповедания православного», ограничивался, как правило, лишь указанием о дворянском происхождении, образовании в объеме военного училища, 6-ти летнем стаже строевой службы и отсутствии долгов. Последнее особо проверялось при помощи агентуры — слову офицера и дворянина почему-то не верили. Остатки же образования подвергали экзаменам — устному и письменному. Таким образом, джентльменский набор необходимых анкетных данных не был обременителен. Более существенным представлялся именно моральный порог.
   Дело в том, что в приличном обществе носителей голубых мундиров (этот цвет был официально присвоен Службе), мягко говоря, не жаловали. И вовсе не из-за расцветки — ничего такого! Просто, как деликатно признавался впоследствии один из «голубых», генерал А. Спиридович, — их «бранили и говорили… что все они доносчики». Он же обижался: «почтенный… русский человек, сын генерала — севастопольского героя» (короче, в связях порочащих его не замеченный), к дочери которого Спиридович сватался, «не хотел и слышать, чтобы его зять был жандармом».
   Так что желание поступить в Службу явно предполагало некую природную или приобретенную небрезгливость и нравственную глухоту. Тем более, что общественное мнение в данном случае проистекало не из предрассудка. Свидетельство — убийственная, по сути, характеристика, которую обронил по адресу своих подчиненных в 1867 году тогдашний шеф Службы граф П. А . Шувалов. «Офицеры корпуса жандармов, — докладывал он Александру II, — между которыми есть много… заслуживающих репутацию честных людей, могут приносить надлежащую пользу только тогда, когда… получат возможность жить безбедно, даже несколько открыто…». Т. е., между строк, жандармский начальник соглашался: репутация жандармов, увы, сомнительна, да и пользы от них… На совести графа оставим утверждение о «бедности» сотрудников, хотя графская жизнь, и впрямь, не каждому из них была по карману. Но ведь, согласитесь, должен же оставаться стимул к служению Охране Устоев.
 Что побуждало армейских офицеров, не смущаясь презрением общества и даже титулованных начальников, вожделеть голубого мундира? Допускаем идейность части кандидатов: кипел их разум, возмущенный злодействами бунтовщиков. Но ведь поначалу ни злодейств особливых, ни бунтовщиков не было, кроме тех, кто уже сидел «во глубине сибирских руд». Да и не в стиле Службы подбирать себе особ экзальтированных. Подозреваем, все дело в преимуществах, которые давал сей мундир. Облачаясь в него, вчерашний незаметный офицерик приобретал вес, непропорциональный собственному масштабу и возможности почти безграничные. Ведь пропорции и границы определялись для него отныне единственно секретными инструкциями Службы. А они и тогда готовились ею же, да и трактовали ее права предельно широко. Если же пределом полагать Законы Российской империи, то и вовсе запредельно. Законность и отечественная Служба были столь несовместны, что когда в 1874 году учредили при ней штатного юрисконсульта, все согласились, что это «равнозначно должности протоиерея при доме терпимости».
   …В разгар эпохи Великих реформ — в 1867 году — свежая инструкция Службы попалась на глаза некоему барону А. П . Николаи — начальнику Главного Управления Наместника на Кавказе (т. е. руководителю аппарата главы региональной администрации). И вот этот-то благонамеренный чиновник однозначно заявил, что документ представляет собой «верх наглости», делая жандармских офицеров «судьями всех, распорядителями всем, давая права вмешательства во все и ставя… в полную от них зависимость все, без исключения, существующие и военные, и гражданские власти». «Такого управления государством (со стороны) тайной полиции, — заключал ошеломленный верноподданный, — я думаю, нигде и никогда не бывало…». И хотя это еще были цветочки, согласимся, что прогресс отечественной Службы уже достиг определенного градуса.
   «Помилуйте, но при чем здесь Инстанция?!», — спросит иной читатель. Как при чем, а кто же указывал Службе цель и утверждал инструкции?
   Но вседозволенность Службы умножала число врагов Инстанции — униженных и оскорбленных — в геометрической прогрессии. И глядишь, дело пришлось иметь уже не с либералами с их кукишами в карманах, а с противником посерьезнее — с бомбами и револьверами. С ежедневными докладами о блестящих результатах бдений Службы становилось все напряженнее. И дело бы обернулось касательно чинов и орденов совсем скверно, кабы не провокация. Организаторы, исполнители, жертвы провокаций сплелись в кровавый клубок. До сего дня не распутать, кому больше услужил один только Азеф — Инстанции или революции…
   «Всякое государство лишь тогда чего-нибудь стоит, если оно умеет защищаться от собственного народа».
(Из заповедей Службы)
   Доигравшись с провокацией до того, что чуть было не упразднила в марте 1917-го самое себя и, попутно посодействовав упразднению прежних Устоев, Служба быстро оправилась. Некоторые, впрочем, полагают, что в результате народилась НОВАЯ Служба. Это, разумеется, не так. Хотя в 1917-м в ее деятельности и впрямь наблюдалась 9-ти месячная пауза — с марта по декабрь — это еще не говорит о нарождении младенца. Ибо сводилось все даже не к ложной беременности, но лишь к отпуску без сохранения содержания. Другое дело, что Служба собралась с НОВЫМИ СИЛАМИ. Эти силы, согласно лозунгу: «До основанья, а затем…» — основание, т. е. провокацию, принялись преумножать и развивать с революционным энтузиазмом. Тем более пылким, что тогдашняя Инстанция прямо указывала: «Надо расширить применение расстрела». Неоднократно потом требуя «новых способов, новой жестокости кар» и напоминая: «усилить быстроту и силу… репрессий».
   Инстанция эта и сама могла кого угодно поучить искусству провокации. Например, как-то присоветовала своим военным под видом одного из тогдашних противников забраться на территорию другого, «перевешать» там «побольше попов» и полицейских и затем, отойдя в сторонку, насладиться разборкой меж этими противниками. Излюбленный способ отхватить то, что поближе лежит, у этой Инстанции был такой: затеять в некотором царстве, некотором приграничном государстве «восстание» ужасно там «угнетенных масс» (пусть даже микроскопическое!), а потом оказать восставшим интернациональную помощь всей силой своих армий. Которые совершенно случайно прогуливались по соседству.
   Или еще хорошая шутка. Пообещать замордованным подданным «всерьез и надолго» новую политику, т. е. послабления от всяческой чрезвычайщины. А втихую — оповестить соратников — «твердых большевиков»: «Величайшая ошибка думать, что НЭП положил конец террору».
   В общем, все последующие Инстанции благодарно называли эту: «Великий Учитель». При этаких Инстанциях Служба расцвела вконец.
   «Но при чем тут Служба?», — спросит читатель. Как при чем? — А кто же был лучшим учеником и выполнял все самые деликатные «предначертания»?
   Уже за один только первый год охраны новых Устоев Служба так преуспела, что обеспокоились некоторые ревнители этих же Устоев. Небезызвестный «железный прокурор» Н. Крыленко даже поставил вопрос о последствиях: «Для революции опасно оставлять… органы в таком положении, в каком они существовали до сих пор… Чрезвычайные комиссии не… ограничены никаким законом». И что бы Вы думали? Правильно: ничего не изменилось. Вот только Служба, оскорбленная до глубины того, что заменяет ей душу, не забыла неосторожного оратора. И срок его пришел… А законностью Служба пренебрегала еще 72 года. Только когда очередная Инстанция по новой моде затеяла строить в священных рубежах правовое государство и попеняла, что впредь неприлично гулять без макияжа, Служба покряхтела, но в 1991 году родила-таки закон о самой себе. И отныне ее сотрудники наконец-то стали перлюстрировать, подслушивать, подсматривать, залезать в чужие дома, наконец, провоцировать — совершенно законно! Хотя, как и раньше, без санкции прокурора. Т. е., по собственному усмотрению.
   Но не будем забегать вперед и сделаем пару необходимых замечаний. Во-первых, все то, что развернулось в наших священных рубежах с 1917-го, мы уверены, невозможно объяснить рационально. Точнее всех сказал молодой поэт: «Сатана гулял». (Только, полагая, что тот уже «гулять устал, гаснут свечи, кончен бал», поторопился он. Земля ему пухом…) Измышленная Врагом рода человеческого ПРОВОКАЦИЯ быстро стала воистину всеобъемлющей. А для Службы — главным стержнем всех ее дел. Во-вторых, как ни странно, внешние проявления бесовщины оказались недолговечны: излишний колорит облика службистов вскоре сменился столь характерным для Службы лоском чиновника. Совсем обычного чиновника: «как прикажете».
   Приодевшуюся Службу оч-чень устроила Инстанция, которую еще называли «Хозяин». Та, как известно, предпочитала особо острые специи. При нем Служба и обзавелась специями, доселе неслыханными и в невиданных масштабах. СПЕЦтюрьмы иСПЕЦлагеря — оттуда клиенты Службы уже не выходили; СПЕЦучастки — где убивали и закапывали; СПЕЦпоручения иСПЕЦоперации — которые даже земной суд назвал «тягчайшими и бесчеловечными преступлениями, выражавшимися в производстве опытов над живыми людьми, похищениях и умерщвлении людей» и т. п. Но основным (для Службы!) былиСПЕЦоклады и СПЕЦпайки, СПЕЦнаграждения — боевыми орденами за СПЕЦоперации, и даже СПЕЦзвания: «спецмайор»формально соответствовал целому армейскому полковнику, а фактически уже от «спецлейтенанта» зависело, когда и как замучить генерала. А вокруг всего этого — спецпропаганда «Славных Дел Наших Славных Службистов!» Службе уже мало было, чтобы ее боялись больше смерти. Она требовала к себе любви. И непременно — всенародной. Ибо именно «всенародная любовь» к Службе и Хозяину должна была обосновать спецзарплаты, спецнаграды и, главное, СПЕЦВЛАСТЬ над огромным народом гигантской страны. А там, глядишь, если постараться, всего мира!
   Служба взяла важную роль: определять, кто Хозяина, а, значит, и ее — всенародно любить согласен, а кто — не готов и, тогда — на спецучасток… Так и укладывала пластами «контрреволюционеров» с женами и детишками, рабочих-«вредителей», крестьян-«кулаков», врачей-«отравителей»… Когда с материалом случались перебои, чтобы не останавливать процесс и не рисковать местом, годились и особо «твердые большевики» и даже собственные сотрудники.
   Добиваться любви приходилось старательным трудом. Один из наиболее известных старателей, Н. Ежов, даже возмущался: «Меня обвиняют в морально-бытовом разложении. Я не отрицаю, что я пьянствовал, но я работал как вол». Задача, как видим, была тяжела. Как обойтись тут без апробированного способа — провокации! Учинили, к примеру, операцию «ЛЗ» («Ложный закордон»): понастроили вдоль священных рубежей ложных погранзастав: якобы чужих. И обставили — в полном секрете — все так, будто переправляют тебя на «ту сторону» с наиважнейшим заданием. А на якобы уже «той стороне» попадал ты в руки «врага»… Коли оставался жив, подлежал расстрелу за измену Родине.
   Понятие вины в таких условиях уже вовсе не волновало: не виноват, так будешь… Очередной шеф Службы Ю. Андропов, выступая перед питомцами ее Высшей школы в 1967 году, разъяснял: «Противник ставит своей целью… не переступать наших советских законов, действовать в их рамках…». Вот ведь какой неудобный противник: не хочет он нарушать законы, не желает быть виноватым! Ну, да службистам не впервой: не умеет — научим, не хочет — заставим! Примечательно, что поучения Андропова озаглавлены «Каким должен быть чекист» и опубликованы в его книге «Ленинизм — неисчерпаемый источник революционной энергии и творчества масс».
   Так и «творили». Неисчерпаемо…
   «Политический сыск будет всегда»
(Из постулатов Центра общественных связей)
   И вот произошла очередная смена Инстанций. И Устоев. Все изменилось? Ну, натурально… «Для успокоения народных волнений… принято решение объявить», что Служба «будет спешно» разделена «на какие-то самостоятельные ведомства», — утешал попритихших было коллег сотрудник ЦОСа. Окончательно успокоил промежуточный шеф — г-н Баранников: «Я не склонен в угоду какой-либо конъюнктуре отметать колоссальный опыт… накопленный российскими спецслужбами». Лучше и не скажешь! Правда, непосвященным оставалось гадать, в какой именно мере предполагается сохранять драгоценный опыт применения батогов, дыбы и более современных «активных средств». А главное, краеугольного метода — ПРОВОКАЦИИ.
Зато, какие кадры стали пополнять штат Службы! Ее официоз с восторгом извещает, что «к сотрудничеству привлекает проверенных, честных, интеллектуально развитых… граждан, желающих добровольно, в соответствии с обязанностями, определяемыми Конституцией, оказывать содействие в обеспечении интересов государства… предотвращать экологические катастрофы (!!)». Во! Ну, как тут вслед за авторами «СБ» не прийти «к мысли, что интеллектуальный потенциал в органах… поистине огромен».
   Впрочем, куда интереснее, в связи с подчеркнутой верностью традициям, потенциал морально-нравственный. В 1991 году социологический опрос тогдашних слушателей Высшей школы КГБ, т. е. нынешних функционеров Службы, засвидетельствовал: 35,5 % из них уверены, что цель оправдывает средства, а 50 % — что мораль для своих одна, а для остальных — другая. Такой вот потенциал… И как тут (в духе верности традициям) не вспомнить увещевания руководства Службы начала века: «для тайных розысков должны, СКОЛЬ ВОЗМОЖНО, быть употреблены люди умные и хорошей нравственности». И что реально получалось…
   Суть, по нашему скромному разумению, не в том, чтобы люди, не соответствующие явно демагогическим декларациям своих трубадуров, отстранялись, увольнялись, сокращались. Тем более, что — именно в духе «верности традициям» — поувольняют далеко не самых худших. Куда важнее, чтобы вся система государственной безопасности наконец-то начала соответствовать своему истинному предназначению: оберегать не государство (которое: «Это — Я») от собственных граждан и не путем провокации по-преимуществу, а защищать именно этих самых граждан. Банально? Но почему же все еще не так?! Почему налицо недвусмысленные свидетельства уже сегодняшних провокаций? Почему исподтишка пакостят правозащитникам, пытающимся сказать правду о Службе сегодня? Почему под разными предлогами наглухо закрыты ведомственные архивы, хранящие нелицеприятную правду о «славных делах» прошлых лет? Почему придворные издания типа упомянутой «Службы безопасности», пытаются убедить, что Служба — де, не только «всех умней», но и неизменно «всех приятней и милей»? И прочая, и прочая…
   В конце-то концов, не нужны покаяния, неизбежно лицемерные. Нужно, чтобы и общество, и власть предержащие, и, прежде всего, сами сотрудники знали истинную историю Службы. Потому что на все времена прав Александр Сергеевич Пушкин: знание истории, это то, что отличает цивилизацию от дикости.
   …По утрам в крепостные двери Большого Дома на одной из центральных площадей столицы вливается поток деловитых людей. «Люди как люди, — мог бы сказать о них известный булгаковский персонаж. — Любят деньги, но ведь это всегда было… Обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…». Не похоже, чтобы в доме этом уже наступало будущее. Но с каждым днем яснее, что отказа от прошлого не предвидится.


2. Наган Дзержинского
   Перелистывая старые публикации, удалось найти ссылки на организованную лично товарищем Дзержинским провокацию. Еще в апреле 1989 года об этом писал историк В. Поликарпов, опубликовавший архивный материал о попытке сотрудника ВЧК П. Я . Березина сфабриковать «дело» против командующего Московским военным округом Н. И . Муралова и члена президиума Моссовета, комиссара по гражданской части Москвы М. И . Рогова.
   26 апреля 1918 года под вечер к Председателю ВЧК Ф. Дзержинскому пришли на прием сотрудник отдела по борьбе со спекуляцией Березин и бухгалтер торговой фирмы Григорьев. Последний сообщил, что может приобрести подписанное Роговым разрешение на право ношения оружия на вымышленное имя. Документ уже изготовлен — нужно лишь 10 тысяч рублей для оплаты услуг. Феликс Дзержинский немедленно решил воспользоваться представившейся возможностью. Но для ареста и передачи дела в суд никаких улик у него не было. Поэтому председатель ВЧК дал «добро» на провокацию: приказал купить подложный документ (т. е. совершить преступление и подтолкнуть к нему человека, улик против которого не было!). Но требуемые агентом Березина Григорьевым деньги до получения бумаг выдать отказался.
   Буквально через час Григорьев прибыл с разрешением на право ношения и хранения оружия. Он отдал сотрудникам ВЧК подложный документ, получил под расписку 10 тыс. рублей, но при выходе из здания ВЧК… был задержан чекистами! Его вместе с вещественными доказательствами: распиской, изъятыми при обыске деньгами, подложным документом — передали в комиссариат милиции Хамовнического района Москвы. Где он и был официально арестован сотрудниками московской уголовной милиции — с наганом тов. Дзержинского, точнее, бумагой на его ношение.
   Как свидетельствуют документы, у Феликса Эдмундовича были свои виды на это дело, поэтому инициатор дела чекист Березин не был поставлен в известность о деталях предстоящей операции.
   Самое интересное, что в июне 1918 года следственная комиссия Московского ревтрибунала прекратила дело против Григорьевых (был арестован и брат агента-провокатора), признав, что они не совершили преступления, так как действовали по поручению сотрудника ВЧК Березина. Эта же комиссия указала и на противозаконный характер действий Березина.
   Но так как дело-то организовал не кто иной, как сам Железный Феликс, то рядовым сотрудником попросту пожертвовали, дабы отвести удар от руководителя ВЧК. В одночасье выяснилось, что Березин «представляет собой довольно темную в моральном отношении личность. Такие же отзывы о нем дал сам т. Дзержинский». Дабы «засветившийся» чекист не смог разболтать кое-какие подробности о личном участии Дзержинского в этой грязной провокации, дело Березина выделили в отдельное, самостоятельное производство и выводы о провокационной и противозаконной роли чекиста, «ввиду необходимости сохранения тайны следствия», так и не вошли в окончательный текст обвинительного заключения по делу Григорьевых.
   Березина, естественно, быстренько арестовали, выяснив за ним целую кучу грехов: продажу конфискованного рома, кражу портсигара при обыске, убийство арестованного. Даже сотрудничество с царской охранкой навесили! Березин получил аж 13 лет принудительных работ.
   Так завершилась одна из первых провокаций, организованных чекистами. С полным правом можно утверждать, что у истоков провокации по-советски стоял отец-основатель современных органов государственной безопасности Феликс Эдмундович Дзержинский, сделавший этот метод краеугольным камнем всей системы ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ-МБ-ФСК.
3. Творцы лагерной пыли
   Порой ловлю себя на том, что когда звучит дьявольская цифра «1937», хочется увидеть глаза людей в чекистской форме образца 1930-х, лица тех, кто все это творил. Странное желание, сравнимое разве лишь со стремлением заглянуть в бездну. Но ведь и по сей день нет ясного ответа: кто они, большие и маленькие организаторы террора, шестеренки и приводные ремни кровавого лубянского механизма, откуда они взялись, как стали такими, какими стали. Праздное любопытство? Быть может, да так ли уж в прошлом те глаза?
   И вот теперь такая возможность есть: смотрите, читайте и думайте — надо только взять в руки выпущенный исследователями «Мемориала» — Никитой Петровым и Константином Скоркиным — справочник «Кто руководил НКВД, 1934–1941» (М., Звенья, 1999).
   Издание поистине уникальное, ничего подобного в нашей стране еще никто не делал: в одной книге собраны краткие биографии и послужные свыше пятисот руководящих работников НКВД — те самые винтики, без которых не двинулась бы с места машина Большого террора. По сей день считается, что большая часть этих самых винтиков попала в жернова своей же собственной смертоносной мельницы — еще в конце 1980-х тогдашний председатель КГБ Виктор Чебриков пустил в оборот цифру: было репрессировано 20 тысяч чекистов. Сия статистика и по сей день звучит из уст уже чебриковских преемников: вот, мол, мы тогда и сами больше всех пострадали от сталинских беззаконий! Тут-то и начинается самое удивительное: авторы справочника на основе архивных данных убедительно доказывают, что слова о 20 тысячах уничтоженных ежовцами и бериевцами сотрудниках госбезопасности, не более, чем пустой звук. Вот сухая статистика: с 1933 по 1939 гг. арестовано 22 618 сотрудников ОГПУ-НКВД, но собственно чекистов среди них ровно десятая часть — 2273, из которых 1862 арестовано за «контрреволюционную деятельность». Абсолютное же большинство из этих 22 тысяч репрессированных — сотрудники милиции, пожарной охраны, служащие войск НКВД, работники загсов. Так на наших глазах при помощи всего лишь нескольких документированных цифр и фактов рушится уже десятилетиями культивируемая Лубянкой легенда.
   Заметим, что при этом немалая часть чекистов пострадала вовсе не за одни лишь мифические заговоры или шпионаж в пользу боливийско-зимбабвийской разведки, но и за вполне реальные уголовные и служебно-должностные преступления: от развала работы до бытового разложения и казнокрадства. Причем репрессирование далеко не всегда означало арест и неизбежную смерть «рыцаря щита и меча»: многие из них в 1939–40 гг. были просто выставлены из органов — при Берии именно увольнения были основным методом чистки. Справедливости ради добавим, что даже по сухим строкам официальных послужных списков иных расстрелянных чекистов видно, сколь сильно они успели порезвиться при жизни, причем так, что посмертно реабилитировать их не рискнули даже в эпоху хрущевской «оттепели».
   Господи, а лица, лица-то — посмотришь на такие и больше уже никаких вопросов задавать не хочется — такими физиономиями впору справочник Ломброзо иллюстрировать! Но это не криминальные элементы, как может показаться на первый взгляд, а вполне добропорядочные чиновники госбезопасности, истово преданные делу Ленина-Сталина.
   Бог с ними, с портретами, куда интереснее общеобразовательный уровень птенцов гнезда Феликсова. Открываем наугад и читаем подряд: два класса церковно-приходской школы, три класса сельской начальной школы, реальное училище, приходская школа, начальная школа, четыре класса еврейского казенного училища. О-о, вот это уже круто: комбриг Дреков, на финише своей карьеры руководивший УНКВД Сахалинской области, аж целых шесть лет провел в… двухклассном железнодорожном училище! Способный малый, раз так далеко пошел.
   А вообще-то церковно-приходской школе чекисты должны памятник поставить: такого количества высокопоставленных сотрудников ВЧК-ОГПУ-НКВД не дало ни одно иное образовательное заведение. Хотя, конечно, встречается и высшее образование, ветеринарный институт, например, но это уже редкость — не профессия ветеринара, конечно, а наличие вуза в послужном списке. Однако преобладание выпускников церковно-приходских школ и ветеринаров вовсе не перекрывало путь к карьере и другим, например музыкантам. Возьмем, скажем, такого чекиста, как Семен Дукельский: во время гражданской трудился в особых отделах, потом в Одесской ЧК, Екатеринославском отделе ГПУ, замом полпреда ОГПУ по Белоруссии, был начальником УНКВД Воронежской области, возглавлял Комитет по кинематографии (!) и даже наркомат Морского флота СССР! Как вы думаете, с каким образованием лучше всего делать такую карьеру? С музыкальным! — Помимо трехклассного елисаветградского еврейского казенного училища сей деятель учился в двух музыкальных школах — просто в музшколе и оперно-музыкальной! Теперь поняли, откуда это — «А я оперу пишу»? Чекист-музыкант, сумевший совладать даже с флотом — это же сюжет целого романа. И наглядное свидетельство того, что чекистскому ремеслу даже музыкальное образование не помеха.


 
Категория: Проза | Просмотров: 393 | Добавил: NIKITA | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]