"Хочешь знать, что будет завтра - вспомни, что было вчера!"
Главная » 2018 » Январь » 8 » Смерть в рассрочку
08:06
Смерть в рассрочку
Сергей Скрипник

Смерть в рассрочку


 
В Москве, в парке Горького, на открытой веранде спрятанного под ивами кафе двое мужчин пили пиво, закусывая солеными сухариками. Их возраст не сразу поддавался определению. И тому и другому можно было дать тридцать пять-сорок лет, а, приглядевшись, и сорок пять, но без особой уверенности. Оба были в тонких летних рубашках с закатанными рукавами и расстегнутыми воротниками, поношенных отечественных джинсах с заграничными наклейками и великолепных кожаных туфлях, свидетельствовавших о приобщении к европейским нравам, где обувь зачастую больше говорит о социальном положении человека, чем костюм от Диора или бриллиантовые запонки в золотой оправе. Не спеша отхлебывая из кружек и хрустя сухариками, они почти лениво переговаривались, вежливо улыбались друг другу, и вполне могли сойти за поверхностно знакомых отпускников, временно освободившихся от семей и дачных участков.
В кряжистом плотном мужике с крепкой короткой шеей и широким русским лицом, излучавшим добродушие, вряд ли можно было признать быстрого в решениях и жесткого в действиях генерал-лейтенанта КГБ Виктора Степановича Сиворонова, благополучно повышавшегося в должностях и званиях при всех председателях комитета, включая прозорливого, безжалостного Андропова. Это он, Сиворонов, так круто заварил кашу с вымышленными агентами-двойниками в Бельгии и Германии, что тамошние контрразведчики, вспоминая о нем, до сих пор вздрагивают по ночам. Это он так блестяще организовал компромат на министра обороны недружественной СССР ближневосточной страны, что ее правительство вынуждено было уйти в отставку. Это он с двумя помощниками вывез из Аргентины решившего уйти на покой резидента, который дисциплинированно доложил начальству о своем решении и заверил, что его прежняя деятельность, разумеется, останется в тайне. Немыслимо, чтобы разведчик, проработавший десятилетия в системе советской госбезопасности, поверил, что его везут в Москву лишь для подробного отчета. Но так было. Он полетел, оставив в Аргентине жену и двух сыновей. Осени его сомнение, и он в три секунды перестрелял бы эту бандгруппу из Центра, однако не осенило. Потом, на лагерных нарах он с зубовным скрежетом вспоминал, как они весь путь до Москвы жрали и пили за его счет, весело называли капиталистом, каковым он на самом деле и был последние десять лет, и издевались над его глупой доверчивостью.
Второй мужчина был тоньше в кости, стройнее и выше. Его немного вытянутое интеллигентное лицо с высоким лбом и небольшими залысинами в коротких седеющих волосах мягко освещали бледно-голубые глаза, смотревшие на мир с пытливым простодушием. Внешне он напоминал повзрослевшего, но не утратившего иллюзий инока или ушедшего в народ учителя-подвижника дооктябрьской эпохи. Генерал-майора Главного разведывательного управления Генерального штаба Министерства обороны Анатолия Павловича Ермолина и впрямь можно было считать учителем. В своем управлении он курировал подготовку разведчиков не только стратегического назначения, но и разведчиков-диверсантов, рядом с которыми по интеллекту и боевым качествам американские рейнджеры и советские десантники из ВДВ были не более, чем любознательными скаутами. Их насчитывалось всего несколько бригад в громаде армии, но они были призваны решать по заданию командования проблемы мира и войны в разных странах на всех континентах. Так планировалось, и людей готовили соответственно к стоящим перед ними глобальным задачам.
Знакомство мужчин было поверхностным, но и тот и другой хорошо знали, что представляет собой собеседник, и разговор шел на почти доверительных интонациях. Каждый из них понимал, что никто никого на кривой не объедет. Рассчитывать на беседу с открытой душой в силу специфики их работы было просто нелепо. Достичь какой-либо договоренности можно было лишь хоть приблизительной откровенностью. О такой беседе они и условились в самом начале.
— Значит, лично ты, Виктор Степанович, и твое начальство высоко цените меня как профессионала, — отхлебывая из бокала, сказал Ермолин. — Благодарю. А вот чем могу быть вам полезен, пока не понял.
— Зачем это? — слегка поморщился Сиворонов. — Мы же договорились о предельной, в рамках разумного, откровенности, а ты пытаешься меня подловить. Разве я упоминал о своем начальстве? Я сказал о людях, уполномочивших меня переговорить с тобой. А что до пользы, то она будет обоюдной и для тебя может выразиться в регулярно получаемой солидной сумме в любой валюте. Что скажешь, например, о месячном заработке, равном твоему годовому жалованью?
— Скажу, что ты умеешь брать быка за рога. Но откуда такая уверенность, что я именно тот бык?
— Ну, что ты, Анатолий Павлович, — коротко хохотнул Сиворонов. — Быков у нас и своих хватает. Какой же ты бык? Ты тигр. А уверенности, что ты тот самый тигр, у меня нет. Но есть надежда и… трезвый расчет. Темнить с тобой не собираюсь, да это, наверное, было бы и бесполезно. Короче, нам нужен ты со своими людьми. В частности, нужен контроль над деятельностью групп спецназа ГРУ в Афганистане.
— Чего же легче! — не скрывая притворства, удивился Ермолин. — Ваша контора в любое время может связаться с начальником штаба оперативной группы Министерства обороны в Афганистане генералом армии Варенниковым. Насколько мне известно, он прислушивается к разумным доводам.
— Что ты дурака валяешь, — укорил Сиворонов, — нашел время для шуток.
— Ну хорошо, — сказал Ермолин. — Догадываюсь, что, прежде всего, тебя должны интересовать группы, базирующиеся не в центре, а вблизи границ, проходящих неподалеку от нашей территории. Например, в Панджшере, где чуть ли не смыкаются границы СССР, Афганистана, Китая, Индии и Пакистана. Или в горах Сафедкох, западнее Герата. Так?
— Предположим, — настороженно согласился Сиворонов. — А почему ты назвал именно эти районы?
— Теперь уже ты не валяй дурака, Виктор Степанович. Панджшер — это наркотики из всех соседних государств плюс афганский лазурит, которого здесь великое множество, и его примитивная добыча обходится дешево. Район контролируется Ахмад Шахом Масудом, что тоже весьма немаловажно, так как он подозрительно неуловим. Совсем как Неуловимый Джо. Но тот-то, как следует из анекдота, неуловим потому, что никому и на хрен не нужен, а этот очень нужен. Район Герата — это тоже наркотики и всякая другая дрянь из Ирана. Наша граница неподалеку.
Сиворонов не испугался, а лишь подивился, как быстро просчитал ситуацию Ермолин. А ведь он ничего не мог знать — это было гарантировано. Генерал-лейтенант с удовлетворением подумал, что был прав, отговорив своего шефа, одного из заместителей председателя Комитета, сыграть рискованную шутку с этим генерал-майором из ГРУ. Они уточняли детали сегодняшней встречи. Зампред, ознакомившись с досье на Ермолина и материалами компромата, развеселившись, сказал:
— Деваться ему некуда. Но мне пришла в голову вот какая мысль… Если он вдруг — ну мало ли — зафордыбачится, и захочет посчитаться с нами, дадим ему карт-бланш, а? Это любопытно. Очень любопытно, до какого уровня в нашей структуре он сможет докопаться. И нам на пользу — поможет определить наши так называемые «узкие места».
Зампред мог позволить себе такие шутки. Он был просто закован в броню надежности с любой вероятной стороны нападения — политической, юридической, социальной. Сам же Сиворонов брони такой мощи пока еще не имел. Но у него было чрезвычайно развито чувство самосохранения, которое никогда его не подводило. И сейчас оно подсказывало, что дать Ермолину такого рода карт-бланш было бы неоправданно рискованным делом. Что же касается относительной откровенности, то он готов сыграть с ним в эту игру, поскольку был совершенно уверен, что она ему абсолютно ничем не грозит.
— И выводы?.. — спросил он весело.
— Видимо, самые банальные. Большего пока сказать не могу из-за отсутствия достаточной информации.
— Правильно, Анатолий Павлович, выводы самые банальные, — кивнул Сиворонов.
— Но, пожалуй, самые важные для полноценного существования человека с не засоренными всякой высокопарной чепухой мозгами: деньги и власть. И если мы договоримся, к этим несомненно привлекательным выводам ты будешь иметь самое непосредственное отношение. О деньгах я уже говорил. А теперь еще и власть, Видишь, как стремительно поднимаются твои акции.
— Значит, берете в долю, — улыбнулся Ермолин. — А что все-таки у вас на первом месте?
— Не знаю, кого ты имеешь в виду, используя множественное число, а лично я полагаю, что на первом месте должны быть деньги. Это та же власть, только надежнее, потому что не зависит ни от жульнических выборов, ни от дурацких референдумов серой массы любимого народа. Разве только популярности будет не хватать для честолюбия. Но это можно пережить или добрать попозже.
— На сей счет есть и другая формула. Звучит она примерно так: от денег к власти — одна дорога, от власти к деньгам — тысячи. Закажи-ка еще пива, Виктор Степанович. Сегодня я у тебя гость. Приглашал ты.
Официантка поставила перед каждым полные, с шапками пены, кружки. Когда она отошла, Сиворонов поменял их местами, кружку Ермолина взял себе, свою подвинул ему.
— Говорят, чужое всегда слаще, — сказал он, уловил в глазах Ермолина недоумение и, посмеиваясь, пояснил, — первые бокалы я принес сам, раз пришел первым. А тут черт его знает, что она могла туда бухнуть для вкуса. Это место для встречи назвал ты.
— О чем и сообщил тебе заранее, — с улыбкой добавил Ермолин. — Поэтому смотрю сейчас на эту вот бронзовую девицу с веслом и гадаю, когда она шарахнет меня этим веслом по голове.
Сиворонов расхохотался и показал глазами на стоявшую в некотором отдалении вторую, гипсовую, скульптуру дискобола:
— Мне тоже показалось, что у этого мужика слишком напряженная поза. Если попадет этой штуковиной, пробьет навылет.
Посмеявшись, они принялись за пиво. Ермолин первый нарушил молчание:
— Если не ошибаюсь, ты, Виктор Степанович, был в Афганистане в восемьдесят втором и восемьдесят пятом?
— Да уж ты ошибешься, — хмыкнул Сиворонов. — Наверное, не только месяцы, но и дни знаешь.
— Да, все сходится, — сказал Ермолин. — Как это мне раньше не пришло в голову… Именно в то время дважды провалились планы командования по уничтожению Ахмад Шаха Масуда. Наша группа спецназа дважды блестяще подготовила операцию, и оба раза в последний момент по рации был дан отбой личным кодом командира, который был известен очень немногим. Твоя работа?
— Грешен, — развел руками Сиворонов. — Под моим чутким руководством. А то, что тебе раньше ничего такого не пришло в голову, это естественно. Иначе чего бы я стоил.
— Снабжение Масуда нашим вооружением, боеприпасами, обмундированием, видимо, тоже ваших рук дело, — скорее утверждая, чем спрашивая, продолжал Ермолин.
— Если думаешь, что буду отрицать, ошибаешься. Не буду.
— Я знал, что у вас много своих людей в министерстве обороны, но не думал, что до такой степени… Впрочем, чему удивляться, У них там вообще еще тот зоопарк, каждой твари по паре. В Генштабе народ все-таки поприличней. Не так?
— Тоже порядочный свинюшник, — отозвался Сиворонов. — Ну, может, немного почище. Разве что ваше управление несколько выделяется, да и то…
— А я, значит, одна из этих свиней? Только немного почище?
— Ну, зачем так, Анатолий Павлович, — пожурил Сиворонов. — Я же сказал, что ты тигр. И давай оставим в покое зверинец.
— Какой уж там тигр, — возразил Ермолин, — если ты демонстративно не боишься рассказывать мне о ваших уголовных делах. Видимо, тем самым внушаешь мысль об абсолютной надежности своих тылов, только не в глубину, как на фронте, а в высоту, как при криминально-политическом разбое.
— Что это тебя на мораль потянуло, — улыбнулся Сиворонов. — Даже как-то неприлично при деловом разговоре.
— Действительно неуместно, — согласился Ермолин.
— А тылы у нас и в самом деле надежные, — продолжал Сиворонов. — И не боюсь я не потому, что такой уж шибко храбрый, а потому, что некого бояться, извини, включая тебя. Все равно ничего не сможешь сделать с этим народом, даже если у тебя и появится вдруг такое сумасшедшее желание. Тебя же первого нам и заложат. Но я уверен, что сумасшедшего желания у тебя не появится. Ты для этого слишком хороший аналитик.
Некоторое время они молчали, попивая пиво.
— О чем мыслишь? — поинтересовался Сиворонов.
— Да вот думаю… за что помирать-то будешь, Виктор Степанович?
— Брось ты эту болтовню, — неожиданно обозлился Сиворонов и с его лица опала вся внешняя благостность, будто он рывком сдернул противогаз. — Я помирать еще долго не собираюсь. И почему, скажи на милость, умирать надо за что-то? За что умирают от старости столетние аксакалы или как их там, саксаулы? — ухмыльнулся он. — Одинаково сдыхают и гений Ленин и злодей, каким его ты наверняка себе представляешь, Сталин, Эйнштейн и последний зачуханый эскимос. Ну, не совсем одинаково, но все равно сдыхают. Ты — интеллигент не то в третьем, не то в пятом поколении, знаешь четыре иностранных языка, экономику и искусство, и я — вологодский мужик почти что от сохи, а от обоих останется удобрение для земли. Только еще неизвестно, кого из нас скорее начнут, чавкая, — они же невоспитанные — жрать черви. Плевать я хотел на все ваши абстрактные, аморфные идеи, общечеловеческие или национальные духовные, социальные и другие ценности. О них болтают и пишут тысячелетиями, а люди все так же норовят вырвать кусок изо рта у соседа, как и в пещерные времена. И так будет всегда. Пока не додумаются эту самую совесть закладывать в человека биологически, на уровне генов.
— Последняя мысль просто великолепна, — сказал Ермолин. — Но неужто тебе не приходилось встречать…
— Приходилось, — перебил Сиворонов. — До первой серьезной обработки. А потом взахлеб продают и идеи и совесть, и свои и чужие. Меня интересуют не идеи, а конкретные цели, которые совпадают с моими. И не отдельные вожди, за которых миллионы дураков отдавали жизнь. Но, кстати сказать, получается так, что мои личные цели и интересы почти всегда совпадают с целями и интересами государства.
— Это понятно, — с какой-то почти утешительной интонацией в голосе согласился Ермолин. — Ведь у вас всегда считали: что хорошо для КГБ, то хорошо для страны. Однако нелишне уточнить: ваши интересы совпадают не с интересами государства, а с интересами правящей, как теперь говорят, команды. А это в корне разные понятия. И о вождях ты напрасно так, Виктор Степанович. Надо же и совесть иметь, хоть ты и сомневаешься в реальности этой гипотезы. Вашей конторе при всех правителях жилось вольготно. На вас неизменно опиралась каждая новая власть, вы сами стали этой властью — жестокой, разнузданной, развращенной, подлой и неподотчетной. Прошу прощения, не тебя лично имел в виду. И если ваши интересы совпадают, то за такую власть можно бы и жизни не пожалеть. А то, что ты не боишься, неудивительно. Значит, слишком глубоко в тело государства въелись метастазы рака. И удалять их никто не собирается. Доктора, сами смертельно больные, спешат поделить гонорар у постели умирающего. Для вас ничего не меняет и правление этого пришибленного властью реформатора и патологического болтуна Горбачева. Только легче станет в мутной воде рыбку ловить. Хотя я, наверное, ошибся с определениями. Пришибленный властью болтун вряд ли смог бы так целенаправленно разваливать и гробить страну. Уже сейчас довольно явственно обозначаются жадные морды будущих хозяев демократического государства. Им вы тоже будете нужны. Похоже, что ты уже на них и работаешь, а? Но мы, армия, делаем все, чтоб служить не паханам, а народу. Извини за высокий стиль. Для нынешнего времени я, очевидно, дурно воспитан.
— Вот и выговорился, — сказал Сиворонов и покачал головой. — Очень ты нас не любишь, верно?
— Любовь к вашей конторе может существовать только в виде социально-психологического извращения. А я не мазохист.
Ермолин не то, чтобы допускал, а знал, что в комитете госбезопасности есть порядочный народ и, может быть, этого народа не так уж мало — прежде всего, в разведке и контрразведке. Но эти люди умели профессионально конспирировать свое истинное отношение к этому всепожирающему монстру, чтобы без лишних помех честно работать на страну. Однако при всем уважении к ним они не могли изменить мнение Ермолина и большинства его коллег по Главному разведывательному управлению о КГБ в целом, как об отстойнике человеческих отбросов.
— Можешь поверить… — заговорил Сиворонов.
— Не могу, — перебил Ермолин. — Насколько мне известно, тебе, Виктор Степанович, многие верили. Некоторые еще до сих пор сидят… Наверное, отчасти и поэтому в последние годы из вашей конторы почти наперегонки бегут перебежчики.
— А ваши не бегут?
— Бывало. Но это ЧП, а не система, как у вас.
— Что ты мне лапшу на уши вешаешь? Что ты из себя целку строишь? — вновь озлобился Сиворонов. — «Социально — психологическое извращение»! Думаешь, не знаем, как ты подчищал свою агентуру в Италии и Франции?
Будучи резидентом в Италии, Ермолин приказал ликвидировать трех завербованных агентов, о готовящемся предательстве которых ему донесли надежные осведомители из вполне компетентных организаций, и этим уберег от провала многих. Во Франции пришлось избавиться от двух двойников. Это были наши люди, попавшиеся один на наркотиках, другой — на страстной приверженности к казино. Обычная работа, в которой, к его искреннему сожалению, случаются и такого рода издержки. Хорошо, что вовремя удалось предупредить других ребят, которых французы уже взяли под наблюдение для дальнейшей разработки. Нет, тут, как в первом, так и во втором случае, совесть его была чиста.
— Ну что ж, — сказал Ермолин. — По-моему, наши позиции ясны. Дальнейший разговор вряд ли окупит очередное пиво. Как свойственно русским интеллигентам, потолковали о несовершенстве человеческой природы, о политике, осталось только о бабах.
— В общем, действительно ясно, — спокойно согласился Сиворонов. — Остались только мелкие частности. Но сперва вопрос: будешь пытаться использовать против меня полученную информацию?
— В меру возможностей.
— Так… Еще вопрос. Твой сын в ближайшее время должен стать первым секретарем посольства?
— Надеюсь, и был бы рад.
— Умен, умен, — крутнул головой Сиворонов. — Моментально улавливаешь. LБыл бы раді. Так вот, с радостью придется подождать.
Он ухмыльнулся с откровенной издевкой:
— Надеюсь, ты не считаешь меня простофилей, который выложил тебе кое-какие секреты просто так, за здорово живешь?
— Пожалуй, нет, — отозвался Ермолин. — Но ты слишком долго держал в рукаве свои козыри, пришлось поторопить.
— Действительно затянули, — согласился Сиворонов. — А вот теперь, кстати, о бабах…
Он достал из заднего кармана брюк пухлый конверт, вынул из него несколько десятков небольших фотографий и привычным движением картежника аккуратным веером раскинул их перед Ермолиным. На всех снимках были запечатлены голый Максим и обнаженная красивая женщина. Фотографии — контрастные, четкие — показывали любовников в тех самых различных позах и сплетениях, когда в порыве страсти они ни в чем не отказывают друг другу. И ни один снимок не повторял другого. Такая работа требовала большого терпения и высокого профессионального мастерства, что непроизвольно отметил Ермолин. Чтобы выполнить ее, надо было определить место, выверить время нечастых, скорее всего, встреч, установить телеаппаратуру, отобрать из массы банальных изображений наиболее эффектные и эпатажные, вызывающие лицемерное отвращение и тайное желание испытать это самому. Времени понадобилось немало. Лучшего свидетельства тому, что сегодняшняя встреча с Сивороновым — не экспромт, как тот пытался представить это всем своим поведением, а тщательно разработанная операция, Ермолину не требовалось.
Ему хватило десяти секунд, чтобы бегло просмотреть снимки и понять, какую опасность для сына таит в себе этот фотошантаж. Он собрал снимки в колоду, подвинул к не спускавшему с него глаз Сиворонову и пожал плечами:
— Если им это доставляет удовольствие… А тебе-то это зачем?
— Затем, что за удовольствие приходится платить.
— Формулу «За все надо платить» я всегда считал доисторической глупостью, контрабандой пробравшуюся в историю. Что же касается этих двоих, то они, полагаю, расплачиваются взаимным наслаждением.
— Ты тут много говорил о морали, совести и так далее…
— О морали в твоем, постельном, понимании я не говорил, — возразил Ермолин. — Я говорил о подлости, предательстве и других гнусностях подобного рода. Но какое отношение совесть может иметь к сексу? Судя по фотографиям, они не насиловали друг друга.
— Ладно, согласен. Но дело в том, что эта блядь…
— Ты уверен, что блядь? Это установлено?
— Хорошо. В лингвистике ты меня, конечно, забьешь. Но повторяю, дело в том, что эта… дама — жена высокопоставленного чиновника министерства иностранных дел, как говорится, страны пребывания твоего Максима. Наше правительство это дело могло бы как-нибудь уладить, чтобы избежать веселого гогота на международном уровне. Но тамошние журналисты — такой сволочной народ, на ходу подметки рвут. Это ты лучше меня знаешь. Вдруг фотографии каким-нибудь образом окажутся у них? Хотя можешь считать это не вопросом, а утверждением. И кончится тем, что твой любимый, единственный сын за иностранную манду — будто своих отечественных мало — будет долго-долго припухать в родных колымских палестинах.
— Вряд ли, — даже несколько скучновато возразил Ермолин.
— Это ты брось, — отмахнулся Сиворонов. — Блеф не пройдет. Знаю, что у тебя есть свои возможности, и у нас — здесь, и у них — там. Но могу тебя заверить, что если уж мы беремся за дело, то доводим его до конца.
— Еще что-нибудь? — спросил Ермолин.
— А как же! — бодро воскликнул Сиворонов. — Знали, с кем имеем дело!
Он снова полез в тот же карман, достал тонкий конверт, вынул оттуда два документа на русском и английском языках, четыре фотографии, на которых был изображен Максим в компании элегантных мужчин, и положил перед собеседником.
Ермолин внимательно прочитал бумаги, взглянул на фотографии, ожидающе поднял глаза.
— Вот так, генерал, так вот, — не без самодовольства произнес Сиворонов. — Мы тоже не лаптем щи хлебаем. Что же у нас есть? У нас есть неоспоримый факт, что твой сын — не только растленный тип, видимо, шантажом принудивший порядочную женщину к половым извращениям, но к тому же еще и причастен к наркобизнесу. Талантливый молодой дипломат наладил смычку их наркоты с нашей, отечественной. Те двое, — кивнул он на фотографии, — в порыве искреннего раскаяния готовы под присягой подтвердить этот прискорбный факт в своем суде присяжных. Эти двое — наши. Они, как ты сам понимаешь, дадут любые показания. И суд, конечно, учтет их чистосердечные признания.
Значит, речь идет об их тесной связи с международной наркомафией, окончательно решил Ермолин. И его люди в Афганистане нужны им, скорее всего, для расчистки и охраны путей транспортировки товара. Видимо, готовится весьма серьезная операция, рассчитанная на длительное время. Иначе они не стали бы подставлять своих, особенно зарубежных подельников. Да и сегодняшняя вербовка явилась результатом немалых усилий и, по-видимому, больших затрат.
— Серьезная липа, — сказал он.
— Никак нет, — отозвался Сиворонов. — Липа только в отношении причастности твоего сына. А документы и снимки — самые что ни на есть подлинные.
— Твоя работа?
Генерал-лейтенант Сиворонов никогда не упускал случая посмеяться над поверженным противником. Но сейчас тот самый инстинкт самосохранения, который не раз помогал ему в сложнейших ситуациях выходить сухим из воды, сработал так отчетливо, что он почувствовал неподдающуюся объяснению тревогу и подивился.
— Нет, не моя, — солгал он. — Мое лишь посильное участие в рамках приказа. Так что скажешь, Анатолий Павлович?
— Кто-то уже до меня хорошо сказал, а мне придется лишь повторить: свобода от убеждений дает гигантские преимущества в борьбе за жизнь.
— Так… Еще что скажешь?
— Еще скажу, что имело место хорошее пиво. Спасибо за приглашение.
Ермолин достал деньги, отсчитал несколько кредиток и положил на тарелочку с оставшимися сухариками.
— Поня-я-тно, — протянул Сиворонов. — Как я понимаю, угощение не принимается… Что ж, тогда к делу. До меня дошло, что через недельку или чуть позже тебя командируют в Афганистан, в оперативную группу Генштаба. Стало быть, времени для размышления у тебя хватит, так как командировка рассчитана на месяц. Больше ждать не будем. А к той поре у нас подоспеет для тебя конкретное дело.
«Вот тебе и карт-бланш на месяц, — мысленно усмехнулся Сиворонов. — Шеф тоже хорош! Слишком самонадеян. Дать такому Ермолину карт-бланш на неопределенное время… Черт знает, какой финт может выкинуть этот загнанный в угол ас отечественной разведки. А если, к тому же, договорится с начальником Главного разведывательного управления — они, кажется, в отличных отношениях — и тот привлечет к делу других?.. Зампред пусть действует, как знает, а мне не худо бы подстраховаться. Хоть генерал-лейтенанта КГБ и берегут почти как члена Политбюро, но на всякий случай придется добавить охраны на квартиру и особенно — дачу».
Из предстоящей командировки Ермолина в управлении не делали тайны. Однако знали о ней лишь несколько человек из ближайшего окружения начальника ГРУ. Праздная болтовня о делах здесь исключалась и между своими, а с чужими была просто немыслима.
«Следовательно…», — подумал Ермолин и поднялся.
Он не подал Сиворонову руки, только коротко взглянул на него и кивнул, откланиваясь. Тот понял, что с этого момента обрел врага, на снисхождение которого рассчитывать не приходится. Но его это не очень взволновало. «Куда ты на хрен денешься», — самодовольно подумал он, глядя вслед спокойно удаляющемуся Ермолину. Оставив свои компании, из-за угловых столов поднялись парень и девушка. Соблюдая дистанцию, они направились за генерал-майором. «Вот гадство, как же я их не заметил», — недовольно поморщился Сиворонов. Но мысль его тут же переключилась на те перспективы, которые открывались перед ним и его коллегами с привлечением к делу Ермолина. С его ребятами можно будет проворачивать такие операции, что самые крупные боссы наркобизнеса удавятся от зависти.
Генштаб планировал накануне неизбежной войны двумя бригадами специального назначения Главного разведывательного управления парализовать наступательные возможности армий европейского континента. Пока одни группы молниеносно захватывали командные пункты управления ядерным оружием, узлы связи, крупные штабы, другие должны были пленить наиболее полномочные Кабинеты министров и ряд президентов. На это время к работе групп подключалась агентурная разведка, охватившая своими бесчисленными щупальцами все страны Европы. И ничто не могло остановить спецназ ГРУ, даже если бы произошла утечка информации, и вся служба безопасности страны была поднята на ноги. Люди растворялись среди населения, как тени в ночи, чтобы собраться в нужный час и минуту в нужном месте. Они до последней возможности всякими средствами избегали боя, но уж коли бой был неизбежен, всей мощью обрушивались на противника, как божья кара.
Не зная деталей, Сиворонов располагал достоверной информацией о том, что подразделения спецназа ГРУ во все времена года проводят регулярные учения, в максимальной степени приближенные к вероятным боевым действиям, как на территории СССР, так и стран — потенциальных противников. Он с удовлетворением воспринимал данные о том, что на территории европейских государств учебные операции, о которых там, конечно, ничего не знали, проходили куда легче, чем дома. «Видать, крепко наша контора забила в народные мозги инстинкт бдительности», — не без самодовольства подумал он, бросил на столик деньги и вышел из-под навеса кафе. Через некоторое время со скрытых кустами лавочек поднялись трое мужчин, и пошли за ним по бокам и сзади.
—2-
В первые годы афганской войны командование использовало подразделения специального назначения преимущественно как разведывательные. Они выслеживали караванные пути противника, устанавливали на них электронную разведывательно-сигнальную аппаратуру, искали перевалочные базы, склады оружия, расположение наиболее крупных воинских формирований вооруженной оппозиции, наводили на них войска и боевую авиацию. Группы спецназа охотились также за руководителями и членами влиятельных исламских комитетов, захватывали лидеров, добывали пленных, выкрадывали командиров боевых отрядов моджахедов. Им же поручалась перепроверка данных других видов разведки и, прежде всего, разведки афганских войск и соответствующих правительственных структур, информация которых была большей частью ложной, а в остальном — сомнительной. Однако и в эти годы, сперва понемногу, потом все чаще спецназовцев стали привлекать к диверсионным и боевым действиям как самый подготовленный для войны контингент. Высшее командование понимало, что бросать под глупый душманский огонь отборные, заботливо выученные и взлелеянные кадры, элиту армии — все равно, что сгребать навоз золотыми вилами. Но ведь никто не предполагал, что действительно миротворческая, казалось бы, миссия советских войск трансформируется в длительную крупномасштабную войну, что пламя противодействия охватит всю страну, превратив вооруженное сопротивление оппозиции в войну почти отечественную. Советская сороковая армия, численность которой со временем несколько превысила сто тысяч человек, в такой обстановке на самом деле являлась весьма ограниченным воинским контингентом.
Избранная моджахедами стратегия партизанской борьбы, тактика диверсий и войны на коммуникациях вынудили советское командование распылять силы на охрану важнейших военных и экономических объектов, режимных зон. Охранялись газопромыслы Джаркудук и Шибирган, электростанции в Суруби, Наглу, Пули-Хумри, Кабуле, завод удобрений в Мазари-Шарифе, тоннель на перевале Саланг, учебные заведения в Кабуле, городки гражданских советских специалистов, аэродромы в Кабуле, Герате, Шинданде, Джелалабаде, Кандагаре, Баграме, Кундузе, Мазари-Шарифе. Но, прежде всего, охранялись дороги, вдоль которых устанавливались стационарные войсковые блоки с гарнизонами, связанные со штабами и авиацией. Полки и батальоны раздергивались для сопровождения бесчисленных автоколонн, беспрерывным потоком идущих из Союза и обратно, чтобы обеспечить войска всем необходимым для жизни и боя.
Для проведения крупных войсковых операций, которые, как быстро выяснилось, были, собственно, не нужны и себя не оправдывали, но, тем не менее, повторялись с необъяснимым упорством, сил не хватало.
Когда всем стало ясно, что предстоит длительная, упорная борьба, министерство обороны заменило призванных военнослужащих запаса, с которыми надеялось решить проблему Афганистана, кадровыми офицерами, сержантами, солдатами срочной службы. Войска были насыщены боевой техникой. После этого положение дел улучшилось, но в корне не изменилось. Министерство с его мощным, ожиревшим бюрократическим аппаратом не смогло проявить ни оперативности, ни гибкости в пересмотре своих устоявшихся концепций на ведение этой непредвиденной и необычной войны. Армия, нацеленная на Европу и Америку и соответственно обученная, вынуждена была действовать в горной азиатской стране, где все до мелочей отработанные методики и наставления, рационы питания, даже обувь, оказались совершенно непригодными. Пришлось импровизировать на ходу. Но нельзя сымпровизировать широту мышления, которой не хватало командованию, чтобы противопоставить тактике противника свою, если не превосходящую, то хотя бы равную по эффективности тактику. Одним из направлений противодействия партизанским методам моджахедов явилось создание штурмовых рот и батальонов преимущественно из воздушно-десантных войск, отрядов специального назначения из офицеров МВД, использование в полной мере уже существующих групп специального назначения Комитета государственной безопасности и Главного разведывательного управления Генштаба. Конечно, это не могло изменить лица войны, но душманы очень скоро на себе ощутили, что такое настоящая партизанская война, когда ее ведут профессионалы.
Более трех лет моджахеды начинали свои боевые действия весной и продолжали до холодов. А на зиму уходили за границу — в Пакистан и менее демонстративно, во избежание возможных дипломатических неудобств, — в Иран. Там они пополняли людьми поредевшие отряды, учились под руководством иностранных инструкторов, осваивали стекавшееся из доброго десятка стран оружие и откармливались. Но с зимы 1983 года, согласно строжайшему приказу лидера оппозиции, душманы больше не уходили к соседям на зимние квартиры. Война стала круглогодичной. Теперь снабжение партизан шло только по караванным путям и лишь в очень редких случаях — по воздуху. Группы специального назначения должны были перекрыть доступ в Афганистан оружия из Америки, Китая, Пакистана, Египта, без которого оппозиции воевать было бы нечем. Учитывая более чем тысячекилометровую протяженность границ, задача была невыполнимой. И все же, перейдя на максимальный режим боевой работы, подразделения спецназа лишили душманов иллюзий о регулярном снабжении. Значительно лучше других показали свое умение мыслить и действовать наиболее подготовленные во всех отношениях подразделения спецназа ГРУ, ставшие теперь главным образом диверсионными и лишь отчасти разведывательными.
К этому времени моджахеды уже знали об этих особо опасных и страшных, невидимых и неуловимых группах советских диверсантов-разведчиков, никого не оставляющих в живых и не оставляющих следов. Кое-что дала им и переданная из НАТО информация о так называемых красных дьяволах Главного разведывательного управления Генштаба Советской армии. Насколько верной оказалась эта эмоциональная характеристика, вооруженная оппозиция убедилась после того, как эти «дьяволы» блестяще провели операцию по уничтожению в Пешаваре складов с обмундированием, оружием, боеприпасами, а также систем связи и управления.
Отряд спецназа ГРУ через границу проник на территорию Пакистана и растворился среди множества инструкторов из Франции, Великобритании, США, Нидерландов и других крупных и мелких стран, но это мало приблизило его к цели. В это время пакистанское население, возмущенное разрушением советской артиллерией священной мечети в Герате, клялось на Коране начать войну против неверных и воевать до тех пор, пока зеленое знамя пророка не будет поднято над руинами Кремля. Волной религиозного фанатизма парней вынесло к Пешавару. Позади остались триста пятьдесят километров на каждом шагу чреватого опасностями пути. Отряд сконцентрировался в десяти километрах от города — никто не исчез, не затерялся, не опоздал. Провели сверку данных, запросили по рации руководство и получили приказ приступить к выполнению задания. Группами по пять человек отряд ночью проник на объект, оставив часть людей для блокирования дороги, подразделения охраны и узла связи. Заминировав склады, люди выскользнули обратно так же незаметно, как и просочились внутрь охраняемой территории. Они не успели еще выйти из города, как склады взлетели на воздух и над Пешаваром забушевал невиданной силы пожар.
Теперь для отряда началось, пожалуй, самое опасное — отход. Заранее рассредоточившись по тройкам, отряд уходил, в полной мере используя методику и правила, разработанные в Главном разведывательном управлении. Шли по горам, прижимаясь к вершинам, где вероятность наткнуться на засаду, как правило, минимальна. На поиск и уничтожение диверсантов было брошено полторы тысячи пакистанских солдат из спецподразделений, вертолеты, обширная агентурная сеть прощупывала каждый кишлак, кочевье, караван. Через пятьдесят два часа отряд, пройдя сто семьдесят пять километров, в полном составе собрался на своей базе в районе афганского города Лангар.
—3-
Такого странного задания группе капитана Кондратюка никогда еще не давали. На этот раз пятнадцати его парням предстояло пересечь границу, пройти почти двадцать километров по территории Пакистана, найти сбитый зенитным огнем советский самолет и снять с него какую-то табличку. Зачем это было нужно, если пакистанцы наверняка уже нашли самолет, никто не спрашивал. Впрочем, допускали, и не без основания, мысль, что там могли просто не понять всей важности этой самой таблички. На все про все отпускалось две недели сроку. Ребятам задание показалось хоть и ерундовым, но утомительным. Ситуация решительно изменилась, когда из Кабула вернулся командир, срочно вылетевший туда по вызову представителя ГРУ.
— Слушай, Игорь Васильевич, — сказал встретивший Кондратюка полковник Клименко, — прошу отнестись к делу со всей серьезностью.
— Да что она, из платины, покрытой бриллиантами, эта табличка? — удивился капитан. — Или на ней зашифрована какая-то сверхсекретная информация?
— Стоимостью ее в денежном выражении не интересовался. Знаю лишь, что она очень нужна, — ответил полковник. — Но я о другом. Информация-то о месте падения самолета получена из афганских источников. Не готовят ли ловушку? Пакистанцы могут резонно предположить, что на их территорию мы обычный спецназ не пошлем, если клюнем на их удочку, и если она действительно закинута для нас. Как думаешь? Кондратюк пожал плечами:
— Думаю, что бог не выдаст, свинья не съест.
— Бог-то бог, но и сам не будь плох. Ведь если это подвох, то чем-то они для себя обосновывают наш интерес к этому никому не нужному теперь самолету. Хотя, может быть, какие-то документы… Или вовремя выскочивший пилот где-нибудь мается в горах. Ну да, не будем гадать. А теперь, — продолжал Клименко, — я, видимо, тебя огорчу… Есть для твоих парней еще одно попутное задание. Точно пока не известно и уточнять некогда, но примерно дней через десять вот здесь, — показал он на карте, — из Пакистана через границу пройдет большой караван с оружием, взрывчаткой и, вероятно, с деньгами.
Предположительно в нем будет около пятидесяти лошадей и мулов. Может и больше. Охрана — соответствующая. Надо его найти, и навести на него авиацию. Но только на нашей, то есть на афганской территории. Сложность тут в выборе места. Нельзя, чтобы караван при налете успел смыться обратно за границу. С другой стороны, если он успеет пересечь эту долину, — полковник постучал пальцем по карте, — и войдет в горы, авиации достать его будет очень трудно. К тому же, там он сможет, как обычно, рассредоточиться по два-три животных с погонщиками. Тогда вообще дело безнадежное.
— Самим нам с такой бандой не справиться, — сказал Кондратюк. — Хотя…
— Не советую, — перебил его Клименко. — При таком раскладе сил глупо. Посчитай. Берем пятьдесят животных. На каждого по одному-два погонщика и все, конечно, вооружены. Человек тридцать, если не больше, охраны. Получается свыше сотни бойцов. А у тебя шестнадцать. Добавить наших ребят не могу, все заняты. Чужих, даже из лучших, сам не возьмешь.
— Эта-то информация надежная? — спросил капитан.
— Эта надежная, от нашего человека, — полковник вдруг улыбнулся. — Вернешься, готовь магарыч. Как раз поспеет приказ о присвоении тебе майорского звания. Чем плохо?
— Да нет, ничем, — тоже улыбнулся капитан и спохватился. — Я хотел сказать, служу Советскому Союзу.
Снаряжались из расчета на двухнедельный автономный поиск и надежды на вертолет. Каждый должен был нести на себе до сорока килограммов груза. В рюкзаке: патроны, гранаты, мины, минимум консервов, вода — по двести граммов в сутки, изредка бывал шоколад, что считалось большой удачей, но сейчас с шоколадом не повезло. Мины были большой разрушительной силы, фабричного производства. Воду брали в обрез, взамен максимально загружались боеприпасами. В горах, на высоте трех и более тысяч метров такое можно было себе позволить — все-таки не пустыня, где летом постоянно обезвоживающемуся организму требуется не меньше семи литров воды в сутки, и пить ее следует малыми дозами. Впрочем, дозировка соблюдалась и здесь. На вооружении группы кроме АКМ — автомата Калашникова модернизированного — обычно не было другого стрелкового оружия. Но на сей раз, учитывая попутное задание, командир приказал взять два пулемета и гранатомет, увеличив и без того максимальную для гор нагрузку. Хорошо тренированный мотострелок, да, пожалуй, и десантник предпочел бы неделю строгой гауптвахты суткам похода в местных горах с такой тяжестью за плечами. Кроме того, капитан распорядился захватить несколько комплектов верхней одежды кочевников.
— Если наш полковник прав относительно засады, надо бы, пока мы свежие, идти с максимальной скоростью, — сказал первый заместитель командира старший лейтенант Михаил Марьясин. — Кто знает, сколько мы там проваландаемся. Да и для второго задания запас времени не помешает.
Если Кондратюка подчиненные уважали и почитали, безоговорочно веря ему как командиру, то Марьясина, детину под два метра и за сто килограммов весом, с широким русским лицом и поблескивавшими умом черными глазами, неунывающего и щедрого на дружбу, парни любили.
— Правильно, — кивнул командир. — Но не в ущерб осторожности. В этом отношении — никаких скидок.
— Конечно, — согласился Михаил. — Если влипнем, с нас с тобой обязательно с живых кожу сдирать будут, как они это умеют — двумя надрезами. Зверье, ей-богу.
— Верно, живыми нам лучше не попадаться, да мертвыми не хотелось бы, — усмехнулся капитан.
Шли, как всегда, только ночью. Две группы походного охранения, одновременно выполняющие функцию разведки, двигались не более, чем в семистах метрах впереди основной группы. Между охранением, которое кралось выше и ниже основной оси движения, разрыв был до двухсот метров. Связь с командиром держали по рации. Здесь всегда неукоснительно соблюдалось первейшее условие войны в горах — быть выше противника. Избирая маршрут, капитан исходил из соображения, что моджахеды почти никогда не забираются на такую высоту, разве что при вынужденном отходе, или когда их специально загоняли туда пулями и блокировали, вынуждая к сдаче.
Шли без разговоров, скользили в ночи как тени. Тишину нарушали лишь шорох кроссовок по камням да тяжелое дыхание людей.
Они по опыту знали, что за пять-шесть ночных часов по горам можно пройти пять-шесть километров. Сейчас группа двигалась быстрее. Когда над вершинами смутно забрезжил рассвет, капитан шагнул в сторону, подождал радиста и шепотом приказал:
— Передай: найти место стоянки и ждать.
Радист с облегчением снял рюкзак, набитый одеждой, оберегающей рацию от ударов. Метрах в десяти от него, снизу и сверху по склону, заняли позиции еще трое. Остальные пошли дальше. Когда основная группа соединилась с охранением, солнце уже краешком выглянуло снизу и с каждой минутой все контрастнее высвечивало бесконечную цепь горных вершин на фоне густеющего синевой неба.
— До запасной базы метров пятьсот, — доложил Кондратюку шедший с верхним охранением второй заместитель командира, молодой красивый лейтенант с васильковой голубизны глазами и торсом атлета.
Марьясину не надо было напоминать о его обязанностях. Он тут же направил в три стороны от лагеря охранение, назначил часового на стоянке, который должен был наблюдать за подходами снизу, и занялся выбором места для туалета, который свои должны были видеть отовсюду. Эго тоже пришло с опытом. Сначала войсковики по привычке мирного времени выносили туалеты подальше от расположения. Но после того как моджахеды стали одного за другим выкрадывать оттуда людей, отказались от этого удобства и стали строить уборные непосредственно в расположении частей. Конечно, это никому не нравилось, однако вынуждала необходимость. Вот и здесь к капитану подошел прапорщик Сергей Гамов.
— Командир, кажется, старшой слишком заботится о наших удобствах, — с усмешкой сказал он. — Подвинул клозет, как судно в госпитале, чуть не под самую задницу.
— Сережа, — укоризненно вздохнул капитан. — В понятие войны наравне с кровью и смертью входят и такие понятия, как говно и вонь. И, согласись, лучше уж эта вонь, чем трупный запах от молодого, симпатичного прапорщика.
— Да, тут уж не поспоришь, — негромко рассмеялся Сергей.
Потом подошел самый старший в группе и самый близкий здесь для Кондратюка человек — тридцатидвухлетний старший прапорщик Петр Дмитриевич Малышев, прошедший с капитаном все годы этой войны, от дворца Амина до Панджшера. Он был сверхсрочником и не хотел делать офицерскую карьеру: во-первых, поздно, во-вторых, это ему было ни к чему, поскольку зарплату получал не меньшую, чем командир батальона, и большую, чем его капитан.
— Слушай, Васильевич, — сказал он, — не слишком мы большой темп взяли? Нам-то с тобой ничего, а ребята ведь и сдохнуть могут.
— Тут случай, как в анекдоте, — отвечал капитан. — Надо, Дмитриевич, надо.
— Смотри, чтоб потом разговоров не было, — хмыкнул Малышев.
У Кондратюка вошло в привычку непременно проверять, как выполняются его приказы. Заместители не обижались, потому как на его месте каждый делал бы так же. Он обошел расположение, проверил маскировку, оценил место, выбранное для туалета и для часового, и приказал завтракать, разрешив потом выпить по два глотка воды.
— Судя по карте, километров девять отмахали, — жуя консервы с галетами, сообщил Марьясин.
— Скорее, отползли, — уточнил Черных. — Днем бы другое дело, а ночью не очень-то намахаешь.
— Ишь, разбежался, — хмыкнул Михаил. — День предназначен для штатских и этих, относительно обученных из ВДВ. А мы — люди ночи. Кстати, как охранение?
— В порядке.
— А ты знаешь, Юрий Ангонович, как римляне располагали часовых на ночь?
— Сказать, что не знаю, как-то не по-суворовски. Сказать, знаю, ты не поверишь. Как быть?
— Слушать старших, если хочешь вырасти большим и умненьким, — назидательно подняв палец, проговорил Михаил и обернулся к заинтересованно прислушивавшимся парням. — Это и к вам относится, юноши. В первых строках докладываю, что в римских отрядах стражи поддерживалась жесточайшая дисциплина. Если командир при обходе обнаруживал спящего часового, его сперва ужасно избивали, а потом сжигали, почему-то вместе с одеждой. Наверное, для того, чтобы ее будущий владелец не заразился недисциплинированностью. А с часовыми было так. Когда солдаты укладывались спать, часовые стояли не перед ними на расстоянии, как это делается сейчас, а внутри. Если кто-то хотел проникнуть на охраняемый объект, то прежде чем снять часовых, он вынужден был пройти по телам спящих.
— Нашего Дмитриевича на них не было, — отозвался кудрявый черноволосый прапорщик Валерий Савченко. — Он бы за тридцать метров всадил в часового нож так, что тот бы и не пикнул.
— Тогда уж лучше снять из бесшумки, — хмыкнул кто-то. Остальные рассмеялись.
Отношения в группе были весьма демократичные. Парни, независимо от званий, обращались друг к другу на «ты» и чаще всего по имени. Исключение делалось не для многих. Капитана называли командиром и Васильевичем, Марьясина — Мишей или старшим с ударением на последнем слоге, Малышева — Дмитриевичем и только юного лейтенанта Черных все, кроме капитана и старшего лейтенанта, величали Юрием Антоновичем, вероятно, потому, что он затрачивал немало усилий, чтобы казаться солиднее и старше. Однако ничего похожего на фамильярность и панибратство в отношениях между командирами и подчиненными не было. Никто не переходил эту незримую, но четко ощущаемую границу. Субординация не внешнее ее проявление, которым так дорожат люди, не имеющие за душой ничего, кроме чина, а ее внутренняя сущность, та, что бросает подчиненного под пули, нацеленные в командира, — соблюдалась в полной мере. О настоящих офицерах мотострелки и десантники шутили: «Командир остановился — все сели, командир сел — все легли.» Люди группы Кондратюка точно знали, что здесь, где довлела фанатичная религиозная сила, подкрепленная боевыми отрядами моджахедов, то есть, по существу, в тылу врага, от командира зависит их жизнь. И понимание этого еще больше крепило ту сознательную дисциплину, которой на протяжение всей истории человечества добивались все армии мира. Но это подразделение спецназа ГРУ было лишь крохотной частичкой разлагавшейся и уже начавшей смердеть большой армии гигантской страны.
Когда солнце сползло за вершины, и горы стали стремительно погружаться в сумрак, теряя привычные очертания, группа была уже готова к выходу. Капитан проверил, не осталось ли следов их пребывания на стоянке. За этим следили все, но проверить он полагал необходимым. Все, что могло каким-то образом навести на группу, включая пепел от сигарет, тщательно уничтожалось. Крупный мусор собирали, упаковывали и бросали в глубокую расщелину, а сверху заваливали камнями, чтобы его не вытащило наверх зверье или птицы. Если подходящей расщелины не было, мусор уносили с собой, чтобы захоронить в другом месте. Но иногда, когда нужно было дезинформировать противника, его специально оставляли. Сейчас этого не требовалось.
— Дай приказ охранению выдвигаться и идти прежним темпом, — сказал Марьясину Кондратюк.
Четверо суток, днем маскируясь и изнывая от жары, ночью совершая изнурительные марш-броски, шла по горам группа. На пятую ночь пришлось значительно отклониться от маршрута, по широкой дуге огибая обнаруженное днем расположение пакистанских войск — не менее мотострелковой дивизии с частями усиления, определил капитан. Шестой ночью сделали еще крюк, чтобы обойти гарнизон танкового полка со всем его хозяйством и жилым городком. Только на утро седьмого дня пути, судя по карте, вышли к цели, которую еще предстояло отыскать среди бесчисленных складок гор и нагромождения скал. А нашлась она внизу, прямо под базой группы, у подножья горы в узкой бесплодной долине, по которой ветер гнал полосы песка и клубы пыли. Видимо пилот все же чудом сумел найти это единственное на многие километры вокруг пригодное для посадки место и, как мог, посадил самолет. Он лежал на боку с оторванным крылом и опавшим кучкой металла хвостовым оперением. Отсюда, сверху, самолет казался маленьким и жалким, словно варварски сломанная и небрежно брошенная игрушка.
Как ни изучали шестнадцать пар глаз каждую впадину близлежащих гор, на всем обозримом пространстве не видно было ни человека, ни малейшего движения, кроме пыли, что гнал по долине ветер. Только вечером, когда солнце уже ползло за гребни гор, обладавший орлиным зрением Костя Игнатов рассмотрел поднимавшийся ниже их стоянки из-за нагромождения скал колеблющийся столб воздуха — так поднимается жар от бездымного костра.
Говорят, будто в горах по-пластунски не ползают. Может быть, если в этом нет нужды. А у них в этом была большая нужда, скорее необходимость. В эту ночь всей группе, за исключением командира и радиста, пришлось много ползать и еще больше ждать, затаясь с ножами наготове, не смея шевельнуться затекшими телами и до звона в ушах прислушиваться к шорохам темноты.
— Что ж, позицию они выбрали с умом, — обобщая донесения, заговорил капитан, — подходы к самолету просматриваются отлично. Только вот не подумали, что привыкшие к равнинам шурави могут забраться выше, чем они. А если без лирики, то ситуация такова. В пятистах метрах ниже нас и в трехстах метрах выше самолета в засаде расположен примерно взвод автоматчиков с двумя пулеметами и ротным минометом. Одеты в форму пакистанских войск. Ниже, метрах в пятнадцати от самолета, находится три поста. Расстояние между ними до сорока метров. Меняются через один час. До вечера у нас еще целый день. Каждый должен продумать свой вариант операции.
Варианты в основе совпали, да и выбор в этой ситуации был невелик. Вечером командир уточнил план действий.
Трое без звука ножами снимают посты внизу, забирают с самолета табличку и возвращаются. В это время основная группа блокирует засаду и в случае тревоги полностью уничтожает ее. Затем — отход вглубь пакистанской территории. Если же операция пройдет нормально, как, по убеждению командира, оно и должно быть, группа возвращается на эту же самую базу.
— Придет им в голову искать нас здесь, как полагаете? — спросил капитан.
— Кто их знает, командир, — усмехнулся Черных. — Азиаты. Вдруг не поймут нашей европейской хитрости.
— Хуже, если поймут, — насмешливо отозвался Марьясин.
— Обнаружив трупы, засада, вероятней всего, бросится в погоню за нами, — продолжал капитан. — Тогда мы занимаем ее место и замираем до вечера. Вертолет примем внизу возле самолета и улетаем. Воды осталось по три-четыре глотка на брата. Ваше мнение, мужики?
— Лучше бы, конечно, сразу двинуть к границе, — сказал Савченко. — Но ни одной посадочной площадки для вертолета позади нам не встречалось.
— Говорите только по делу, — одернул капитан.
— Думаю, все получится, как надо, — уверено заявил Марьясин. — Дело-то в общем ерундовое.
— А если что не так, прорвемся, — сказал Малышев. — Двинем на Пешавар, и пускай они попробуют нас остановить.
— Нас мало, но мы на самом деле в тельняшках, — ухмыльнулся Владимир Омелин.
— Если бы они знали о кровавых склонностях нашего Дмитриевича, то сами предоставили бы нам вертолет, — насмешливо заговорил Кондратюк. — А что касается тельняшек, то при таком бездумном подходе к делу от нас только одни тельняшки и останутся. Теперь к делу. Вниз идут те, кто лучше других владеет ножом. Значит: Дмитриевич, Савченко, Тимохин.
Все шло по плану. Посты были сняты сразу после смены караула, чтобы иметь запас времени до очередной смены. Часа через три вернулся Малышев с парнями. Сняв блокаду, группа бесшумно отошла от пакистанской засады и вернулась на свою временную базу. Командир повертел в руках принесенную ребятами табличку из непонятного блестящего металла, но не мог понять ее истинную ценность и сунул в рюкзак. А еще через час внизу раздались крики, потом загалдели громкие голоса, послышалась визгливая ругань, команды. И тишину гор разорвал шквал огня. Пулеметы и автоматы беспрерывно били по секторам в сторону вероятного отхода группы. Огненными кустами в ночи вздымались на камнях минные взрывы. Не меньше получаса стлался над ближайшими склонами гор поток свинца, темноту рвали взрывы. Потом огонь стих и уже снизу, от самолета, снова донеслись возбужденные голоса, ругань, злобные выкрики.
На рассвете к месту происшествия подкатила колонна из пятнадцати грузовиков, джипа и двух бронетранспортеров.

Категория: Проза | Просмотров: 81 | Добавил: NIKITA
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]