"Хочешь знать, что будет завтра - вспомни, что было вчера!"
Главная » 2016 » Май » 14 » Свободная охота
04:38
Свободная охота
Валерий Поволяев
Свободная охота (сборник)


Живи, пока живется
Над дорогой поднимались красные фонтанчики пыли – их взбивал приносившийся со стороны гор ветер, ветер исчезал, а фонтанчики ещё долго висели над землей, рождая ощущение какой-то странной неприкаянности, тревоги, окаянности, что ли – как у Бунина, – и тоски.
Тоски по прошлому, по тому, что сверстники в это время ходят на танцы с юными барышнями на земле, где нет войны, едят мороженое и из хрустальных фужеров пьют шампанское, посещают кино и институт, спорят, ссорятся, ухлёстывают за нашими девчонками и наши девочки поддаются им – ведь мало кто из них предан нам, мало кто верит, что, когда мы вернёмся из Афганистана, жизнь будет именно такой, какой мы её видим. Это рождает в каждом из нас острое чувство зависти, рождает бессилие и ненависть – за что же всё-таки мы ломаемся здесь, за что убивают наших ребят и чем убитые хуже тех, кто остался дома, катается там, как сыр в масле, кто сыт и обут, ухожен и обласкан, и потихоньку ругает нас за то, что мы проливаем чужую кровь?
Но это только сейчас ругают потихоньку, а придет время – и молодые люди, оставшиеся дома, заговорят в полный голос, обвинят нас в афганской войне, предадут анафеме – старший лейтенант Коренев всем своим естеством, мышцами, кровью, мозгом, худыми, острыми рыбьими плавниками-лопатками, стремящимися прорвать истончившуюся ткань десантной куртки, чувствовал, что так оно и будет.
Хотелось воспротивиться всему этому, очутиться на Большой земле, дома, встретить какого-нибудь папиного сынка, ухоженного и счастливого, и набить ему морду. Просто так, ни за что, ради любопытства, чтобы узнать, какая кровь потечёт из его расплющенного носа, красная или голубая, как выглядят глаза иного ходока за девчонками, когда они, испуганные, вылезают из орбит, таращатся…
В общем, очень хотелось минут на десять-пятнадцать очутиться дома, дохнуть свежего воздуха, посмотреть, что там происходит, поцеловать мать и отца, обнять братишку, у которого уже подходит призывной возраст, и он, наверное, тоже загремит в Афганистан, поплакать чуть, облегчить душу – и тогда можно назад, сюда, под этот чёртов Баграм, про который даже песни толковой, и то не сложено.
Усталые от долгого сидения ноги свело, хребет прогнулся кривой дугой, крестец скоро вдавится в грудную клетку; Коренев вздохнул, покосился на водителя Соломина, у которого ладони от баранки КамАЗа стали деревянными – после каждого рейса он ножом срезает с них мозоли, отщёлкивает, словно пуговицы от пальто. Руки Соломина тяжело лежали на круге руля.
– Устал, Игорь? – спросил Коренев.
– Есть малость!
– Поговорить с тобой не надо? Не заснешь?
– Пока нет, – сказал Соломин.
– Осталось немного… О чём думаешь?
– Да о том же, что и вы, товарищ старший лейтенант, – Соломин устало улыбнулся.
Удивился Коренев: как так, неужели рядовой Соломин способен читать чужие мысли, словно джинн-провидец, вымахнувший из бутылки с одним желанием делать что-нибудь хорошее: учить детишек английскому языку, пасти овец, ремонтировать автомобили, играть в догонялки, переводить через улицу старушек – что прикажут, то и будет делать.
– О чём же таком я думал, Игорь?
– О том, почему одни попадают в Афган, а другие нет – отчего такой расклад складывается?
– Верно, – немного помедлив – интересно было, как всё-таки Соломин угадал, – Коренев наклонил голову. – Формула, старик, простая. Я как-то разговорился с одним новобранцем, только что прибывшим с родины, спросил у него, почему он угодил в Афганистан? Знаешь, что он мне ответил? Денег, сказал, не хватило. У отца не хватило денег, чтобы откупиться. Было бы побольше тугриков – служил бы где-нибудь в Дарнице либо в прохладных лесах Подмосковья, – а не хватило мани-мани – и загудел к нам.
– И неведомо никому, будет ли жив? – сказал водитель.
– Все мы ходим под Богом, – Коренев убрал из-под ног автомат, пошевелил затекшими в ботинках пальцами, посмотрел назад, за спинку сидения, где, вытянувшись во весь рост на мягком длинном ложе, спал Соломинский сменщик Дроздов. «Сурок! Спит, как сурок», – отметил старший лейтенант.
– Дорога укачивает, сны смотреть хорошо, – сказал Соломин. – А мне знаете кого жалко? Наших девчонок. – Нас поубивает – нам не страшно, нас уже не будет, – Соломин говорил правду, он едва шевелил ртом от усталости, щурил красные глаза, крутил гудящими руками руль, – а баранка КамАЗа – это не «жигулёвский» штурвальчик, который можно вращать одним пальцем, это труд, это пот на спине, это стиснутая напряжением грудь и немеющие ноги. – А девчонки будут ждать. Девчонки всегда долго ждут. Их лапают, мнут нечистыми руками разные… – Соломин недоговорил, кого он имел в виду под словом «разные», но и без этого было понятно, – а они ждут…
Впереди показался крутой поворот с огромным могильным камнем, на котором неизвестный мастер выбил зубилом торжественные горькие слова, за поворотом, метрах в ста от камня стояли два сорбоза – афганских солдата. Оба с автоматами Калашникова – как на посту.
Резко сбавив ход, чтобы не вылететь на запыленную, с мятой охристой травой обочину, Соломин переключил скорость, услышал, как Дроздов громко стукнулся головой о железную стенку кабины, но не проснулся. Соломин поморщился – словно бы сам врезался котелком в железо, потёр ушибленный затылок – показалось, что он ушиб именно затылок, спросил:
– Чего надо зелёным?
– Да подвезти! – сказал Коренев, думая о чём-то своём. На душе было неспокойно, очень хотелось домой – хотя бы на денёк, хотя бы на час, хотя бы на десять минут, – чернявое, с выгоревшими бровями и почти бесцветными усами лицо его обвяло, сделалось унылым, далёким, глаза потухли, на длинном, словно бы расщепленном ложбинкой, носу застыл пот. – Подвезти, больше ничего они не хотят.
Игорь Соломин со второй скорости перешёл на третью.
Они везли солярку в свой батальон – отдельный, танковый, краснознамённый и прочая, прочая, прочая, что составляет военную тайну и о чём нельзя говорить, а если скажешь – всё равно не пропустит военная цензура. Вначале шли большой колонной по трассе через Саланг, потом малой колонной откололись и ушли на Баграм, здесь, в Баграме разъехались по своим углам, кто куда – большая часть наливников пошла на аэродром, к авиаторам, две машины – в медсанбат, здешнему госпиталю тоже нужно было горючее, одна машина ушла к связистам, одна в «спецназ», одна, где находились Коренев, Соломин и Дроздов – к танкистам.
Через десять минут, когда они въедут на свою территорию, обнесённую колючей проволокой, можно будет свободно вздохнуть. А пока под колёса с тихим хрустом уходила дорога – здешняя пыль хрустит, как крахмал – музыкальная, скрипучая.
– Вы знаете, товарищ старший лейтенант, я иногда провожу параллель между нами и теми, кто воевал в прошлую… в Великую Отечественную…
– И что же?
– Им было легче, чем нам – страна была в опасности, так, кажется, писали газеты… Страну надо было защищать, на это дело поднялись все.
– Молодец, Игорь, как по учебнику истории шпаришь!
– И всё делили поровну – и грехи, и боль, и смерть, и жизнь – одинаково доставалось всем. А здесь? Находимся на чужой территории, что делается дома – не знаем, воюем неизвестно за что – здесь всё, товарищ лейтенант, чужое, – Соломин по-мальчишески жалобно вздохнул, он был совсем ещё мальчишкой, как и многие наши ребята в Афганистане, – незрелым, пунцовощёким, пахнущим домашним теплом и молоком, и в ту же пору – много старше своих ровесников – по сравнению с ними он уже был стариком, девятнадцатилетний Соломин, – угловатый, не утративший парнишеской неуклюжести движений – таким бывает воронёнок, когда учится летать; собственно, Коренев тоже недалеко ушел от Соломина, он был ненамного старше, двадцать три года, этот жизненный срок – не самый крайний, но старший лейтенант ощущал себя уже настоящим стариком, глубоким. – Всё здесь чужое, – пожаловался водитель, – всё!
Закрыть


– Наши люди – тоже чужие. Взять, к примеру, посольских, или разных советников – дай бог, чтобы один из десяти был близок к нам, – подтвердил Коренев.
– Как вы думаете, те солдаты, старые, что с Отечественной, нас примут?
– Не знаю!
– А я, товарищ старший лейтенант, думаю, что не примут – мы для них чужие. Мы для всех будем чужие, помяните моё слово. Давайте встретимся лет через пять и проверим – чужие будем или нет? Всего через пять лет!
– Если будем живы! Плюнь через левое плечо! – Коренев суеверно поплевал через плечо, то же самое сделал и водитель.
– Ну в общем, если будем живы и встретимся, товарищ старший лейтенант, с вас шампанское. К той поре вы уже будете майором.
– А может, с тебя шампанское, Игорь. Никто не знает, кто из нас будет прав. Столкновение со стариками возможно лишь, когда нас наделят одним и тем же – их и нас. Нам ведь тоже стали выдавать удостоверения участников войны – значит, нас уравняют. А это – вилка!
– Вилка в бок! Ну что, подвезём зелёных, товарищ старший лейтенант? Уж больно вид у них сиротский! Квелые ребята.
– Ладно, чёрт с ними! Давай!
– А ведь не положено, товарищ старший лейтенант!
– Мало ли что в нашей жизни не положено!
Сорбозы дружно подняли руки – оба! И оба радостно засияли чистыми крупными зубами.
– Улыбки сорок на пятьдесят, размер в метрах, – сказал Соломин и притормозил. КамАЗ накрыло плотной пылью – ничего не стало видно. Как в тумане. – Ох, сорбозы, – закашлялся водитель, – нет бы попроситься в машину на асфальте!
Старший лейтенант потеснился, освобождая место в широкой кабине, сорбозы дружно придвинулись к нему и, готовно улыбаясь, покивали:
– Ташакор, ташакор! – Спасибо, значит. Два раза спасибо. Лица у сорбозов были ясные, лучащиеся, как будто идеи Саурской революции окончательно победили не только в Афганистане, но и в Пакистане, в Индии и в Иране с Ираком.
Коренев сказал им на дари – чистом, без единой фальшивой нотки, очень чётком языке, самом распространенном в Афганистане, чтобы сорбозы располагались повольнее, чувствовали себя, как дома.
Те снова дружно поблагодарили, прижав руки к сердцам и вытянулись в ожидании, будто статуи. Соломин разгрёб перед собою воздух рукою, разгоняя пыль.
– Пф-ф-ф-ф!
Сорбозы заговорили, будто по команде, в один голос, зажестикулировали руками, пальцами, словно музыканты – казалось, что они пробуют воздух на ощупь, мнут его, потом так же разом смолкли.
– Чего это они, товарищ старший лейтенант?
– Извиняются. Говорят, что в пыли они виноваты, если бы мы не остановились, пыль нас не догнала бы.
– Понятно, – Соломин включил первую скорость, но трогать с места не стал – в пыли всё равно ни черта не видно, она была мельче цемента и легче воздуха, могла висеть, сколько угодно, усталый Соломин, поёрзав на сидении, проговорил недовольно: – И дома нас не примут, и тут не поймут… Кругом мы, товарищ старший лейтенант, в проигрыше.
– Говорят, мы потихоньку будем выбираться из Афганистана. Частями.
– Давно пора! Сколько ребят положили. А во имя чего? – Соломин не боялся старшего лейтенанта, говорил, что думает: старший лейтенант был человеком его круга, так же хлебал пыль, так же дежурил, так же жарился и мёрзнул – если бы Коренев был стукачом, прихлебателем или чьим-нибудь сынком, его бы давно перевели с неспокойной опасной службы куда-нибудь в тихое место, в штабной модуль, охраняемый боевыми машинами пехоты и крупнокалиберными пулемётами. – Интересно, сообщат когда-нибудь цифру погибших?
– Наверное, нет.
– Жаль, – Игорь снова перевёл скорость в нейтральное положение: пыль не оседала, висела, как туман. – Минутку подождём. А куда зелёные едут, что сказали? Где их высаживать?
– По пути, двести метров не доезжая наших ворот, у афганского капепе.
– Понятно! Интересно, ответит ли кто-нибудь за нашу войну? Когда-нибудь? А?
– Вряд ли! У нас, во всяком случае. А в Афганистане, в партии афганской друг друга будут винить разные крылья: вы, дескать, виноваты! Тут, в партии здешней, – две партии сразу и ещё одна подпартия. Одна партия – парчам, в переводе – знамя, в неё входят интеллигенты, разный образованный люд, это очень сильное крыло, Борис Карлович его раньше возглавлял, – Борисом Карловичем старший лейтенант назвал Бабрака Кармаля, так Кармаля звал весь советский Афганистан, под таким именем он проник даже к нам, – другая партия – хальк. Хальк – это народ. Партия простых людей, разных военных, кооператоров, землепашцев, таксистов – хальк побольше парчама, но сил у него поменьше. И есть ещё подпартия – третье крыло.
– Хорошо живут мужики, весело! – хмыкнул Игорь и тихонько тронул тяжёлую машину с места – чуть развиднелось, в двух шагах стало видно, хотя в трёх ещё нет – мучнистая пыль висела густо, не продохнуть. Громкий крахмальный хруст раздался под шинами. Игорь не удержался от замечания: – Вкусно едем!
– И самое интересное – это наши люди в афганской партии, наши, так сказать, советники. Мушаверы. Если наш человек работает советником у халькиста, то он сам становится халькистом, если у парчамиста, то он – парчамист.
– А встречаясь друг с другом, спорят до кулаков?
– Естественно: наши халькисты с нашими парчамистами не чикаются. Вот так и делят чужие идеалы.
– И нашу кровушку.
– Перебор, Игорь. Как в игре в карты.
– Извините, товарищ старший лейтенант!
– Если бы не наши ребята, тут партийцы перерезали бы друг друга, перестреляли – никакой революции не было бы.
Что-то твёрдое ткнулось в бок переводчика, он, приподняв руку, посмотрел, увидел ствол автомата – сорбоз держал свой «калашников» на коленях, ствол пристроил у Коренева под рёбрами. Сидел сорбоз ровно, будто статуя, глядел прямо перед собой, стараясь рассмотреть, что там в пыли на дороге?
– Не шевелись, парень, – тихо произнёс сорбоз на дари.
Коренев услышал, как у него ошеломлённо гулко забилось сердце, за ушами проступил противный горячий пот и старший лейтенант тускло спросил:
– Что?
– Я же тебе сказал… Иначе перережу автоматной очередью, – бесцветно произнёс сорбоз, неотрывно глядя на дорогу, в пыль – глаза его были сжаты в узкие опасные щёлочки, словно он приготовился стрелять. Вот тебе и «зелёный»! «Зелёный» потому вглядывался в пыль, что боялся танков – вдруг железная ободранная громадина покажется в пылевом облаке – шофёру ничего не стоит мигнуть танку и тогда сорбозам не уйти!
Но и шурави-русским тоже легче не будет. Они втроём останутся лежать в этой машине. Плюс двое афганцев. Пятеро в одной братской могиле.
Старший лейтенант посмотрел на свой автомат, лежавший в ногах – побитый, с вмятинами на деревянном ложе – когда-то оно было лакированным, – лишённый привычного оружейного воронения, с поблескивающими вытертостями и мягким, почти сносившимся ремнём – во многих передрягах побывал «калашников», много раз выручал своих хозяев, а вот теперь выручить не может – не хватает каких-то малых долей времени, сотых частей секунды, чтобы схватить «калашников» и выстрелить: прежде чем Коренев сделает это, он будет мёртв.
Сейчас верный «калашников» значил не больше, чем обычная железка. Коренев смотрел на автомат и не мог оторвать взгляда – вот он, у самой ноги находится, стволом приткнулся к колену, но как взять его? Кореневу показалось, что у него немеет лицо, деревянеет рот, сводит губы.
Он покусал губы зубами – чувствуют ли губы боль? Нет, боли они не чувствовали. Коренев с трудом оторвал взгляд от автомата, посмотрел вперёд, на дорогу.
Пыль уже рассеялась совсем, отползла назад. Игорь вёл КамАЗ тихо, не газовал – он знал эту дорогу, как пол в своей палатке, был знаком с каждой ямкой и продавлиной, оставленными стальными траками, и вёл свою машину, как иной шкипер ведёт океанскую посудину между коралловыми и вулканическими рифами – словно бы пальцами ощупывая дно, чтобы не было ни одного зацепа.
Трава на обочине махриласъ от пыли, стебли были толстыми, куржавыми – это и не трава была вовсе, а плотные диковинные растения какой-то экзотической африканской державы, вполне способные занять место в гербе и флаге страны. Старший лейтенант покусал губы – лезет в голову всякая мелочь! Поскорее бы избавиться от неё, напрячься, «сгруппироваться», как говорят спортсмены, стать самим собою, вышибить сорбозов из кабины.


 
Категория: Проза | Просмотров: 391 | Добавил: NIKITA | Рейтинг: 10.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]