"Хочешь знать, что будет завтра - вспомни, что было вчера!"
Главная » 2017 » Август » 24 » Зазеркальные отражения

02:00
Зазеркальные отражения
Левин Леонид
Зазеркальные отражения

 
Аннотация:
В романе "Зазеркальные отражения" (первое название, до радикальной переработки "Только Демон ночью ...") предпринята попытка вскрыть на примере жизни ординарной личности те истоки, те корни исторических событий, что привели к распаду СССР. Вдумайтесь, многомиллионная армия людей в погонах, практически все мужское население страны приносила Присягу государству, но ... не встала на защиту, не защитила и не сохранила. Почему? Где та изначальная ложь, что ржавчиной разъела души? Почему после развала страны оказалось столь много разбитых судеб, человеческих трагедий? Трагедий, зачастую связанных потерей веры в нечто высокое, с утратой жизненных ориентиров, основных общечеловеческих ценностей, наконец, с лишением человека былого социального статуса, то есть, проще говоря, места в жизни и цели жизни. Особо болезненно проходила подобная "ломка" в среде людей служивых, людей государевых, в среде военных профессионалов с офицерскими погонами, для которых Присяга являлась не только набором пустых слов. Для многих произошло крушение, слом ... Произошедшие события вышвырнули многих из них в бомжи, других – в криминальные группировки, третьих – в наемники, кого-то кинуло за кордон в поисках счастья. Герой романа – обычный военный человек, майор-вертолетчик, прошедший Афганистан, Карабах. Собственно говоря, это сборный образ людей, автору знакомых и далеко небезразличных. Жизнь его непроста от самого рождения, от веры к безверию, от наивной праведности до обдуманного преступления. Волей обстоятельств, он оказывается по одну сторону баррикад со вчерашними врагами, с теми, с кем воевал в Афганистане... Сумеет ли майор победить их и ... себя? В чем суть преступления и смысл наказания?



 Глава 1. Торговец оружием.
  
   Тусклый свет нью-йоркского дня, гротесково ломающийся в переплетении снующих перед полуподвальным окном чужих ног неловко протиснулся сквозь запыленное стекло и устало лег на старый, с поцарапанной столешницей стол. Сей непременный атрибут жилья, как и многое другое, найден на гарбидже, и старательно затем обклеен декоративной пленкой "под дерево". Этакое наивное напоминание о первых днях эмиграции, о времени веры и надежды. Надежда умирает последней. Вера, в отличие от надежды - вечна. Даже не надеясь, всегда веришь. Веришь, страшась признаться самому себе. Вера - вечная энергия жизни. Вера видоизменяется как любая энергия. Она меняет облик и хозяев, принимает различные формы, орошается слезами, лепестками цветов, кровью, опаляется огнем. Одним словом - живет.
  
   Облезлый стол, заклеенный копеечной пленкой - наивный символ честной и интеллигентной бедности. Пришло время, и пленку постигла та же печальная участь ветшания, что и дерево стола. Древесина сопротивлялась годы, порождение химической индустрии - месяцы. Стол старел в добропорядочной буржуазной семье, пленка - в сыром и дешевом прибежище эмигранта. Какая разница. Конец один.
  
   Из всех известных материалов не ветшает только сталь. Сталь может гореть, случается ей оказаться разорванной в клочья, но даже самый мелкий осколок стали, не кажется ветхим и жалким - он исправно несет в себе выкованную и закаленную на века безупречно правильную кристаллическую структуру. Сталь бессмертна словно птица Феникс. Оружейная сталь предопределена к многократному перевоплощению и омоложению в огненной купели. Люди, плавят, обтачивают, шлифуют куски стали, меняют ее форму и структуру, но, в отличие от творения рук своих, на вечность не сподобились, аморфны, уязвимы и недолговечны.
  
   Оружие - высшая степень благородства металла, его родовая аристократия, детище лучших мастеров. Это уже потом пошла сталь на гражданку и преуспела на цивильном поприще. Периодически, впрочем, проявляя, затаённый бешеный норов и разрывая в клочья порождение вторичной гражданской ипостаси, круша и сминая в бессмысленной злобе творения, созданные с помощью стального чуда тленными руками создателей и повелителей металла.
  
   На дубовом, покрытом полиэтиленовой пленкой столе перед старым зеркалом лежит вороненая сталь. Пистолет, даже разобранный на составляющие части, резко отличается от окружающей данности, словно джентльмен, случайно попавший в пивнушку, отличен от толкающейся вокруг серой шпаны. Ствол с основанием и рукояткой, боевая пружина, затвор, магазин, патроны. Все такое привычное, четкое, определенное в своей законченной, элегантной простоте. Последнее нечто, оставшееся надежным и родным в непонятном и враждебном мире. В обществе, живущем по иным, не принимающим, отторгающим чужака законам.
  
   Пальцы самостоятельно, отработанными до автоматизма ритуальными движениями, разбирают оружие. Кажется, они живут особой, загадочной жизнью, лишь частично контролируемой головным мозгом. Этакие самостийные крепенькие парубки-удальцы, исполняющие на столе ритмический танец. Танец не новый, не оригинальный, запрограммированный и накрепко заколоченный в моторную память годами службы. В строгой, выверенной уставами и проверенной жизнью последовательности, словно карты в смертельном пасьянсе, ложатся детали на пухлую пачку ежедневной газетной жвачки, сдабривают жирным оружейным маслом бумажную пищу полноценного интеллектуального рациона среднего американца. Бумага наполнена войнами, кровью, новостями из жизни звезд, обзорами различных диет, информацией о погоде и пошлыми размышлениями наиболее активных читателей, гороскопами и рекламой, рекламой, рекламой. Бумага вобрала в себя много всякой всячины и дряни. Впитает и масло ... Хорошее, качественное оружейное масло сохранит сталь долгие годы вынужденного забвения.
  
   Легким щелчком загоняю полную обойму в металлическое лоно, насыщаю в последний раз прожорливый зев, дослав патрон в патронник, втыкаю тупую головку пули в вечно голодную пасть ствола. Завершив положенный ритуал, уложу вороненую тушку в уютное логово кобуры. Сотру на всякий случай отпечатки пальцев с нестареющего стального тела и произнесу приличествующую случаю надгробную речь.
  
   - Покойся вечным сном. Мир да пребудет с тобой, скромный труженик серых военных будней. Наши дороги навсегда расходятся. ... Мне в другой мир, мир о котором мало знаю, который дико возненавидел и одновременно страстно возжелал. Мир, в котором обитают красивые женщины, а не продажные шлюшки. Пятизвездочные отели с генералоподобными швейцарами сменят, наконец, дешевые мотели с пятнистыми матрацами и высунутыми в окно шамкающими кондиционерами-астматиками.
  
   - Пришло время, могу признаться в этом тебе, а значит и себе. К черту моральное кокетство! Всю прошлую затрапезную, проклятую жизнь подспудно, неосознанно желал втиснуться в мир богатых людей так страстно, как ни разу в жизни не возжелал ни одну из женщин. Изрядно битый выучил, наконец, простую словно Колумбово яйцо истину - "Деньги, большие деньги - в этом мире все, остальное - игра, мираж, лицедейство, придуманное ублюдками моралистами". Ну не все ли равно швейцару как я заполучил отстегнутые ему чаевые? Главное, зеленоватые бумажки радуют сердце под роскошной генеральской пелериной, нежно греют тело, промерзшее до печенок на ветреной вахте по регулированию потока таксистов у парадного подъезда.
  
   Цена денег постоянно высока лишь в одной свободно конвертируемой валюте - людской крови, в человеческих жизнях. Если платишь, значит - проиграл, неудачник и дурак. Если тебе платят другие - ты выиграл, ты - победитель. А победил, тотчас забудь цену оплаченного, переверни страницу, дрыхни сладко, без мучительных снов. Попробуй, может и получится. А если нет - вспомни, как спал под другими звездами, завернувшись с головой в серое теплое нутро шинели, жадно ловя каждую секунду сна и жизни. ... Но это лишь ночью, а днем живи на всю катушку. Даже полюби вновь ... если сможешь. А не сможешь - купи.
  
   Ну, пора! Довольно скулить! Игра сделана, плата получена. Чужая, далекая жизнь попала в расчет ... И не одна ... В океане, на дне, захоронены безымянные некто, оплатившие первые членский взнос в прекрасный, проклятый, желанный клуб красных ковровых дорожек. Согласно современным законам камуфляжа, на красном ковре удачи кровяные следы совсем неразличимы и неопределимы среди множеств других, таких же по цвету и консистенции.
  
   Повезло, майор! Все! Баста! Отыграл, пусть сволочную, согласен, но большую, огромную игру, сорвал банк. Сорвал с тех, кого возненавидел. Остался жив. Случай ... Погибла только душа. Тело живо и жаждет жизни. А что есть душа? Что это за субстанция? Где место ее обитания?
  
   Интересно, догадываются ли обманутые работодатели об ожидающей их небольшой неприятности? Возможно. Но меня это уже не интересует. Пусть думают, что использовали меня, неверного, как одноразовое оружие Аллаха. ... Но, черта с два. Это они - мое оружие. Их деньгами, с помощью одних мстил совсем другим, вскормившим их. ... Может не совсем тем? ... Возможно. Скорее всего, именно не так. Ведь скопом, не глядя, огульно отомстил, всему богатому и уверенному в непогрешимости миру не принявшему меня в расчет. Потому счет был велик и до желчной горечи зол.
  
   Мстил, а может только считал что мщу, за погибших друзей, за собственную исковерканную судьбу. Так ли это? Может только отговорка? Жалкая попытка самооправдания. Перед собой? ... Перед Богом? ... Что есть Бог? Не знаю!
  
   Давай надежная старая сталь. Выручай. Вывалим на чашу весов загубленную душу. Но тогда на другую отправим позор отступления за последний мост, развал страны по имени Родина. Присовокупим солнечную Абхазию, где с русские с чеченцами дружно убивали волооких грузинских солдат. И, добавим заодно Чечню, где ракетными залпами НУРСов российские войска разрывали на куски злых чеченов вместе с идейно ненавидящими москалей оуновцами и деловито отрабатывавшими деньги прибалтами. С грохотом вывалим скопом, размолоченный в щебенку Грозный с окровавленными, распятыми в окнах дудаевского дворца российскими солдатиками. А вдогонку - подобных им, но пока живых, голодных, грязных, злых, тонкошеих полу детей - полу солдат, что, не выяснив национальной принадлежности, подвесили за белые ноги в оконном проеме захваченную девчонку-снайпершу с белесой челкой. На самый верх бережно переместил старика с засаленными орденскими планками, вылавливающего объедки из московской помойки. Плохо - так всем. Виноваты - так сообща. Кровь за кровь ...
  
   Оправдательный списочек получается, будь здоров. Вот и цель захвачена в перекрестье прицела. Теперь все происшедшее выглядит, пожалуй, вполне благородно. Выходит мстю! Мстю я им! Кому им? А всем!
  
   Но деньги, деньги!? Деньги получены и лежат в банке. Надолго хватит. Теперь я на другой стороне. По другую сторону. Да, немного дурно пахнет. Деньги сбрасывают на землю высоту, обрывают перья с благородства порыва ... Долу склоняется чаша весов ... Сыплется мишура святой мести, осыпается позолота пряника ...
  
   Ладно, черт с ним, с порывом. Все просто и ясно. Оставим высокое ... Жизнь прекрасна! ... Только сны, дикие сны всю ночь. Почему так гадостно по утрам и голова налита свинцом, и во рту отдает мышиным пометом. Почему?
  
   Совесть? К черту совесть. Кто-то однажды уже назвал ее химерой. Может, оказался прав? Не спится, майор? Прими самое дорогое патентованное снотворное и усни.
  
   Злоба? Господи, но ты же знаешь, что я не родился таким! Жизнь, сука, постаралась, выдавила из сердца все мяконькое, доброе. ... Понимание, прощение. ... Оставила заскорузлые рубцы.
  
   Честь? Понимание личного долга. ... Врете! Никому, ничего не должен! ... Не должен!
  
   Если уж совсем честно, если только для себя одного, как говорится - только для "служебного пользования", то - смертельно устал. Плевать на все и вся, сейчас основное - выскочить из этого срамного Брайтоновского полуподвального бейсмента с его шелушащимися чиповой, дешевой краской стенами, с убивающим человеческое достоинство столом, с благотворительным матрасом, заляпанным спермой сменяющихся поколений временных владельцев.
  
   Словно раздолбанный, использованный матрас, я затоптан и заляпан дерьмом и кровью. А ты, стальной земеля, вот уж парадокс - чист. Ты, изначально предназначенный, сконструированный, выточенный, выштампованный и собранный как орудие убийства, не замаран смертью. Так покойся же с миром, вычищенный и смазанный. Хлипкое зеркало на стене отражает поверхность стола, руки, пистолет. Только руки. Рамка склонилась на растянутой бечеве. Нет лица в зеркале ... Дурно шлифованная поверхность вбирает свершившееся, прошлое. С сегодняшнего дня, я - человек без прошлого.
  
   Да было ли оно, прошлое? ... Было, было.
  
   Вот собираю, обряжаю в последний путь свидетеля. Смог бы, рассказал всю историю. Не соврал, не переиначил. Занятная и долгая вышла бы исповедь. Только исповедываться некому. Разве зеркалу? ... Можно и зеркалу. В вере своей, имя которой - неверие, никому не исповедовался. Ни замполиту, ни попу, ни мулле, ни рэбэ, ни пастору. Одна жизнь заканчивается, другая еще не началась. ... Межвременье. ... Давай зеркало, готовься, слушай безмолвно ...
  
   Что есть память? Мутное зеркало. Часть изображения нечетко, другая совсем пропала, кое-что удается представить, вообразить, что-то - домыслить. Может у кого-то и по-другому - чисто словно венецианское стекло. Тому - повезло. Мне - нет. Возможно, душа замутнела, словно дешевое настенное зеркало, предназначенное стать магическим кристаллом.
  
   Ворожит зеркало, гипнотизирует, лишает воли, затягивает открывшейся глубиной, прохладной поверхностью пригубливает усталые глаза. Накатывает волной память. Накрывает тяжело, с головой, не выплыть, не вдохнуть. Медленно наползает тяжелыми веками на глаза. Бархатными шторами отсекает внешний мир реального бытия от существующих только в памяти образов и событий.
  
   Собрал силы - вынырнул. ... Исповедь зеркалу? Глупо ... Глупо!
  
   Держит, не отпускает проклятое стекло. Активизирует клетки усталого мозга. Черт с тобой, зеркало, крути свое немое кино времени ...
  
  * * *
   Прибыл в благословенную страну Америку я истошно законопослушным и оказался оглоушен обилием разнообразной информации, свалившейся на бедную голову. Что делать, ведь еле дотащил за океан усталое, израненное тело, истерзанную душу в наивной надежде на очищение и обновление. В пустой, увы, надежде обрести покой и начать жить с чистого листа. Пытался сложить, то, что разодрали и измарали в клочья, там за океаном, на Родине. В мыслях такого не имелось обзаводиться в Америке пистолетом - сыт по горло, наигрался этим добром вволю, баста. Думал, что завязал на всю оставшуюся жизнь.
  
   Однако, как говорили древние - человек предполагает, а судьба располагает. Ушла к богатому и молодому недавно еще любимая женщина. Следом повалило словно из дырявого мешка. Пришла беда - отворяй ворота. Процесс одновременного расставания с женщиной, знакомства с городом и безуспешного поиска работы занес меня однажды на оружейную ярмарку.
  
   В раскинувшихся на сером бетоне тентах из потрепанного переездами брезента защитного, оливкового и других военно-маскировочных колеров, вершилось пиршество вороненой стали в различных ее ипостасях, но единого назначения. Убей - вопило из всех стволов, на всех языках мира. Убей! Убей! Убей!
  
   Боевое оружие возлежало на столах, словно языческие идолы и амулеты в варварском капище неведомых богов. Шаманами воздевали к брезентовому небу руки продавцы, клянясь Молохом в совершенстве и полном функциональном взаимодействии всех частей выставленного товара. Вокруг толклись в причудливом ритуальном танце-преклонении мужчины и женщины, молодые, старые и вовсе сопливые неофиты стальных божеств.
  
   Последний раз нечто подобное пришлось наблюдать при выходе из Афгана. Вчерашние верные боевые друзья, сваленные в кучу на промасленном брезенте, казались не грозным боевым оружием, а охапками иссушенного солнцем и перекрученного степным ветром сушняка саксаула, годного только для растопки, но не дающего долгого огня и тепла. Оружие, столь естественное и необходимое на войне для защиты собственной и отнятия чужой, враждебной жизни, сразу стало противоестественной и обременительной обузой по другую сторону перейденного в полдень моста через реку. За этой чертой начиналась иная жизнь, со своими законами и приоритетами, оружие в которой оказалось лишним. Позже выяснилось, что и мы, его живые придатки - тоже ... До следующей "священной" войны. Случилось сие давно, на другом краю земли. Пора бы уже и забыть, а не забывается почему-то. ...
  
   Теперь, под другим, сочащимся дождем небом, иное оружие щупали и тискали прелюбопытнейшие типы. Бородатые, насупленные мужики с толстыми, словно окорока руками, выпирающими из коротких рукавов черных маек с белыми скалящимися черепами. Стриженые девки, с тугими, обтянутыми джинсами задиками и многократно проткнутыми во всех возможных местах ушами, носами и пупками. Средних лет мужчины в ковбойских шляпах и сапогах узорчатой кожи. Жирные черные подростки в нелепых, болтающихся ниже бедер штанах, с волочащейся по земле мотней, отчего их ноги казались уродливо короткими, а туловища непропорционально длинными. Смуглые мексиканцы в повернутых на гангстерский манер козырьками назад бейсбольных шапочках и убегающим блудливым взглядом темных словно ночь глаз. Ласкали плотоядными взорами оружие волосатые, обросшие бородами, словно лесные тати мужики в засаленных фланелевых рубахах и лысые, плохо выбритые, потасканные жизнью белые мужчины в заношенной одежде. Крутились рядом с прилавками непонятного пола особи кто с косицами на затылках, кто с короткими, военного типа стрижками. Около оружия, заворожено пуская непроизвольную слюну, слонялись хилые юнцы в долгополых, черных и зеленоватых плащах, в шинелях исчезнувших армий со споротыми погонами и петлицами.
  
   Обособленно ходили кучками черные африканские люди во всем черном при галстуках, и черные люди в круглых цветастых африканских тюбетейках и нарочито национальных накидках. И те, и другие придирчиво заглядывали в распятые пасти затворов, в стволы, гладили приклады, примеряли магазины. Белые люди, покрытые с шеи до пят дерьмовыми татуировками и без оных, щелкали спусковыми курками курносых дешевых кольтов. Склонялись к прилавкам заурядные физиономии и поражающие индивидуальностью благородные лица античных героев. Разные обличья с одинаково пустыми глазами, с каиновой печатью роковой страсти к оружию.
  
   Толпа индивидуумов не представляла единого целого. Только ненависть свела эти экспонаты паноптикума в одном месте в одно время. В реальной жизни большинство являлось типичными актерами-неудачниками, претендующими на роли героев. Ожесточенные мнимыми и реальными обидами они ненавидели большую часть остающегося за краем их захолустного бытия мира. Ненавидели более успешных соседей и запасались оружием, обещающим простое, единственно доступное их мышлению решение проблемы. В надежде пересидеть напасть и спастись в бетонной берлоге, приобретали оружие для защиты от обезумевших жертв конца мира, предсказанного кликушей проповедником из глухого захолустья. Насмотревшись до икоты и одури продукции Голливуда, выбирали оружие для отражения нашествия полчищ русских, кубинцев, инопланетян, пауков и зеленых человечков. Сгорая от еле сдерживаемого внутреннего огня ненависти, выбирали оружие, чтобы крошить, рвать в кровавые клочья длинными очередями представителей иных рас, наций, религий, обличий - одним словом "проклятых чужаков и пришельцев", очищать богом данную землю от неверных, устанавливая только им ведомое царство чистоты и порядка.
  
   Толпа состояла из смертельных врагов, но здесь и сейчас, на территории Оружия, соблюдала видимость принятых в обществе законов приличия, играла роли стрелков-любителей или спортсменов-охотников.
  
   Поток фанатов оружия завертел, понес от прилавка к прилавку. Людское торжище потолкало, покрутило и, волею судьбы, исторгло из непривычно пахнущих дешевыми дезодорантами объятий возле неприметного стола, заваленного кобурами-долгожителями всех армий мира.
  
   Бесспорно, кобура первой вспомнила хозяина, протянув навстречу потертую лапу клапана с татуировкой синих инициалов, привлекла внимание. Тут уж и сам присмотрелся, узнал верную подругу, неделимую часть свою, с которой спал и ел, срал и жил, летал и падал, умирал и воскресал из мертвых ... Старую кобуру каюсь, небрежно швырнул на стол начарта при увольнении в запас, когда сдавал личное оружие и собирал подписи на бегунок. Бросил все в остром нежелании служить новоявленным панам, вчерашним босякам, жадно прихватывавшим добро. Все подряд, что попадалось под руку из наследства великой державы.
  
   Как оказалась здесь, роднуля? Какой ветер закинул тебя за тот же бугор, что и непутевого хозяина?
  
   - Ну, здравствуй!
  
   По природе своей я может и сентиментален, да жизнь выдубила не только шкуру, но просолила все полагаемые гуманоиду чувства так, что лишней влаги на глазах давно не показывалось. Ну не удавалось ее, слезу эту самую, выжать даже когда ой как хотелось. Случалось без неё, окаянной, совсем тошно. Например, когда провожал в последний полет друга, выковырянного, или точнее сошкрябанного по кускам из обугленного кокпита сшибленной стингером вертушки. Когда отправлял в запаянном цинковом гробу на "Черном тюльпане" "двухсотым" грузом на родину. Душа ревела и стонала, а глаза резало под веками всухую, будто стекольной крошкой и один только выход оставался, одно вечное российское, всеармейское общечеловеческое лекарство - медицинский спирт. Он, родимый, раздирал в клочки медленно ворочающееся сознание и память, опрокидывал в благословенное, темное небытиё сна, выдавливал мутную слезу на щетину щек.
  
   Размяк, видать, майор за океаном на заморских харчах. И не хотел, а что-то такое изменилось в лице, может, если не закапало, то повлажнело под глазами. Тут-то стоящий за стойкой продавец, а может владелец, всего этого музейного добра моментально усек меня. Выхватил не рукой, жестким прицельным взглядом, из толпящейся массы. Перехватил глазом - словно цель на мушку посадил и протянул кобуру.
  
   - Твоя? ... Вижу, что твоя! Возьми, если твоя. - Неожиданно сказал сухой, поджарый смуглолицый продавец на приличном русском. Говорил вполне правильно, разве только с легким, почему-то чертовски неприятным, акцентом.
  
   Остановился, рассмотрел продавца. Невысок. Неширок в кости, строен. Короткая стрижка - перец с солью. На висках соли больше. Лицо мне не знакомо. В той, прошлой, биографии его не существовало, факт. В этой, нынешней, с ним тоже жизнь не сталкивала. Следовательно, вопрос он задал на засыпку, наудачу. Выгорит, клюнет - прошло, не выгорит, гуляй парень мимо. Буркнет: - "Sorry! ". Отвечу мимоходом: - " No problem! That"s OK!" Всех то дел.
  
   Нет проблемы. В этом случае остается тихо отчаливать уже навсегда. Без возврата к прошлому. Но кобура-то - здесь. Чем черт не шутит, когда бог спит. Вдруг открою клапан, а там впрямь инициалы, выдавленные на новой, замшевоподобной обратке в далеком, ох неправдоподобно далеком, году. В день получения первого офицерского личного оружия на складе от начальника стрелкового и артвооружения печального пьяницы лейтенанта Кушинова. ... Остановилось время, понеслось вспять, вышвырнуло в Забайкалье ...
  
   ... Кушинов, наверное, являлся самым старым лейтенантом Советской Армии. И самым безответным. Лейтенанта била и презирала жена, его игнорировали солдаты и сверхсрочники. Казалось, начальство напрочь забыло о его существовании, а деньги платили просто автоматически, словно подавали нищему. То ли поэтому он пил, то ли потому, что пил все, произошло, но так получалось. Никто ответа не знал, и никого это не волновало. Говорили про него, что ходит и мух во рту носит. Бродил он действительно словно тень, бочком проскальзывая между солдатами в своих нечищеных, потрескавшихся сапогах с задранными носками, в складчатом, пропыленном "пэша" со съехавшей набок портупеей, в нахлобученной по уши полевой фуражке. Больше ничего надеть не имелось - пропил.
  
   Тогда он был один такой - урод в семье. Но после Афгана, Тбилиси, Карабаха и чеченского позора, Российская Армия постепенно превращалась в сборище и прибежище Кушиновых. Ко всему притерпевшихся, со всем смирившихся, перманентно и глубоко несчастных серых неудачников. Бедных, не получающих месяцами жалкого, нищенского довольствия людей, подрабатывающих, ради куска хлеба для семьи, грузчиками и охранниками на наглых, самодовольных нуворишей - "новых русских". На вылезшую непонятно откуда высокомерную вороватую элиту, которую, по идее, новая "демократическая" Российская Армия и призвана, в первую очередь, защищать. Она защитит вас господа, как же, разевай рот пошире.

Категория: Проза | Просмотров: 64 | Добавил: NIKITA
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]